Что значит «любовь к работе»?

Елизавета Гусенкова — студентка 17-го потока Школы редакторов, работала шеф-редактором в Яндексе и главредом в ИТ-компании Eastwind

Любовь к работе как любовь к партнёру: нет ни идеальных отношений, ни идеальных людей. Но когда любишь, то смиряешься с недостатками человека и фокусируешься на достоинствах.

Так и в любом деле: всегда будут моменты, которые бесят. В редактуре это правки, согласования, клиенты из ада. Но когда всё перекрывается драйвом от задач, профессиональным ростом и горящим глазом, я называю это «любовью». С ней можно управлять и числом правок, и количеством клиентов из ада.

Кира Калимулина — студентка 9-го потока Школы редакторов, работала главредом в «Сбере», VK, Ozon и Delivery Club

Понятие «любовь к работе» свежее: до конца 20-го века такого концепта не было. Даже если у кого-то была любимая работа, в обществе не было требования, что все обязаны такую найти.

Конечно, были династии военных, врачей, учителей, в которых к профессии готовили с детства. Но было и такое, что наши родители, бабушки и дедушки попадали на работу по распределению. Когда стране нужны были заводы, все шли на заводы.

На карьерных консультациях я больше опираюсь на понятие «мэтч» (от англ. match ‘совпадение'). Он случается, когда человек отзывается на вакансию, где искали сотрудника как раз с его стремлениями, навыками и опытом.

По каким критериям искать любимую работу?

Елизавета Гусенкова: Нельзя понять, нравится ли профессия, пока не попробуешь себя в ней. За пять лет в контенте я поработала в 10 проектах, и только про два из них могу сказать: «Это было классно». Зато остальные 8 работ помогли понять, чего я точно не хочу. Это даже более ценный опыт, потому что он учит делать правильный выбор. Чтобы сэкономить время на этом пути, полезно использовать две техники.

Оценить должность по баллам
Чтобы проанализировать конкретную должность в компании, оцените по 10-балльной шкале свои ощущения от задач, коллег и культуры компании.

Проиллюстрирую подход на примере моей работы:

Критерий «задачи» оценила на 5 из 10, но это не значит, что пора бросать дело. Задачами можно управлять: автоматизировать или делегировать их — балл вырастет. Но если бы за работу с контентом я поставила меньше пятёрки, задумалась бы о смене сферы.

На критерии «коллеги» и «культура компании» тоже можно влиять, например, перейти в другой проект. Но ключевую роль при оценке профессии играет интерес к задачам.

Завести дневник эмоций
Если в целом неясно, что нравится в профессии, заведите дневник эмоций. Фиксируйте в нём все переживания, которые возникают по ходу рабочего дня. Он поможет засечь уже привычные автоматические мысли, например, когда человек долго игнорирует тяжёлые ощущения от работы.

Записывать надо именно чувства. Можно рационально убеждать себя, что хочется роста и большую зарплату, но эмоции будут говорить о другом. Дневник заставляет честно ответить: «Я сейчас делаю то, что нравится, или ерунду ради денег?» Деньги важны, но если за ними нет смысла и радости, то в перспективе это приведёт к выгоранию.

Спустя время вернитесь к записям и подведите итоги. Условно, если в дневнике 100 положительных и 200 негативных впечатлений, надо что-то починить на текущей работе или признать, что вы друг другу не подходите.

Кира Калимулина: Чтобы разобраться в себе, мы с моими менти делаем упражнение. Берём табличку и прописываем критерии для работы мечты. Универсального набора нет, потому что только личные рассуждения приведут к резонирующему образу.

Например, есть люди, которые любят большую нагрузку: так они чувствуют себя востребованными. А есть любители комфорта, которым важно успевать заниматься своими делами.

Характеристики желаемой работы раскрываем через вопросы, например:

• насколько принципиально, что это удалёнка, офис или гибрид?
• какой руководитель: жёсткий или заботливый?
• какая рутина: чёткие задачи или возможность креативить?

И далее — вплоть до зарплаты. Список критериев дополняют, отталкиваясь от внутреннего ощущения работы мечты.

Вторым этапом можно спросить себя, от чего в списке не страшно отказаться. Например, кто-то легко пожертвует удалёнкой, но не деньгами. Из этого складывается понимание внутренних ценностей.

Нередко менти приходит с запросом перейти из редактуры в другую профессию, например, в продакты или дизайнеры. Тогда мы ещё выписываем навыки: софты и харды — и считаем совместимость с требованиями из вакансий. Если не хватает пары ключевых навыков, менти фокусируется на их прокачке. Может выучиться, а может отказаться, чтобы всё-таки развиваться в прежней профессии. Так выглядит ответственный подход к карьере.

После упражнений случается магия: люди пишут, что теперь у них мэтч с работой

Для одного это выход на желаемую должность, для другого — новый взгляд на текущие условия. Но никакой мистики нет: сперва человек определяет ценностные критерии, а затем отметает неподходящие вакансии и задаёт правильные вопросы на переговорах.

Насколько работодателю важно, чтобы сотрудник любил работу?

Елизавета Гусенкова: Работодателю достаточно, чтобы сотрудник приносил выручку. С любовью к работе или без — разницы нет. Но тогда откуда на собеседованиях возникает вопрос: «Почему вы хотите работать в нашей компании?» Его обыгрывают в куче мемов, потому что логично ответить: «Мне нужны деньги». Но честный ответ — выстрел себе в ногу.

Работодателю невыгодно нанимать тех, кого интересуют лишь деньги. Он наймёт специалиста за 100 тысяч рублей, через полгода тот попросит уже 150 тысяч, а спустя год — все 200 тысяч. Если сотрудник ценный для рынка, его легко сможет переманить другая фирма. С какой стороны ни посмотри, надолго такой сотрудник не задержится: затраты на наём не окупятся.

Работодатель заинтересован, чтобы у человека была личная мотивация. Например, кандидат пришёл в ИТ-компанию, потому что увлекается технологиями. Или в журнал о животных, потому что у самого дома пять собак и три кошки. Или он устраивается в Яндекс, потому что хочет работать над масштабными проектами и влиять на мир.

Кира Калимулина: Важно понимать, что работодатель тоже хочет работу мечты. Он будет рад, если сотрудники будут качественно и своевременно выполнять задачи. Если они ещё любят свою работу, это приятный бонус, который повышает мотивацию команды и позволяет бизнесу достигать ключевых показателей.

Проактивность — главный признак вовлечённого сотрудника?

Кира Калимулина: Конечно, начальники ценят, когда работники инициативные. Но странно считать, что любовь к работе выражается только через проактивность.

Мне нравится разделение работников из книги «Радикальная прямота» от Ким Скотт, экс-руководительницы Гугла, Эпла и Ютуб.

Суперзвёзды — те самые проактивные люди, которым всё мало. Они хотят расти, придумывать новые проекты и брать больше ответственности. Но если собрать коллектив из одних суперзвёзд, однажды они начнут подпирать руководителя.

Рок-звёзды (от английского слова rock ‘камень') — это стабильные сотрудники, которые образуют костяк команды. Они не очень хотят продвигаться по карьерной лестнице, но им нравится качать навыки. Рок-звезда может дорасти до сеньора в своей предметной области и нести ответственность за целый проект. Например, редактор может взять на себя редполитику и консультировать по ней.

У таких людей своя страсть: им важно, чтобы в неделю ставили конкретное количество задач, чтобы их не трогали и они могли спокойно заниматься делом. И те, и другие «звёзды» могут любить свою работу.

Не надо через силу следовать тренду на проактивность. Если главная мотивация — это заработок и свободное время на семью или хобби, стоит это признать и искать соответствующую работу.

Как быть, если сомневаешься, что любимое дело сможет прокормить?

Елизавета Гусенкова: Один из подписчиков недавно спросил: «Как вкатиться в диджитал с нуля?» Первая мысль — не надо: лучше пойти в реальный сектор. Сейчас всё диджитальное сжимается из-за кризиса и развития нейросетей.

Вторая мысль — ниша не важна, когда прёт. Если есть задор и силы, растут шансы на успех: можно днями погружаться в новое, искать неординарные пути развития. Это даёт фору по сравнению с теми, кто случайно забрёл в редактуру и копирайтинг. Рынок уже очищается от таких людей благодаря тем же нейросетям.

Любовь к работе не гарантирует успех, но сильно повышает шансы

Если кажется, что в сфере платят мало, найдите тех, кому платят много. Это докажет мозгу, что зарабатывать реально, и поможет преодолеть психологический барьер.

Кира Калимулина: Главное — помнить, что хорошие зарплаты дают не сразу. За большими деньгами надо идти в востребованные сферы: сегодня это аграрка, дроны, тяжёлая промышленность. Но выбирать профессию только из-за дохода странно: сейчас она приносит деньги, а через три года на рынке будет некуда приткнуться.

Со мной что-то не так, если к работе нет особых чувств?

Елизавета Гусенкова: Это нормально, когда работа не в приоритете. На первом месте может быть семья, хобби, путешествия.

Просто ходить на работу и делать дело — окей, если нет тоски по великим целям и нереализованным амбициям. Иногда человеку сложно признаться, что работа его раздражает. Вместо этого он блокирует недовольство и трудится по инерции. Стоит прислушаться к себе: возможно, работа мечты в другом месте.

Драйв есть в любой профессии, даже если со стороны она кажется скучной. Например, бухгалтер может с увлечением заниматься аналитикой, работать с документами, внедрять в компании оптимизацию налогов и так расти до финдиректора. Но без интереса к делу неясно, зачем брать на себя больше.

Кира Калимулина: Если самому человеку окей, что нет щенячьего восторга, это нормально. Если же любить работу хочется, нужно максимизировать в ней то, что нравится, и минимизировать то, что бесит.

Расскажу свою историю. После Школы редакторов я сильно выгорела: целый год мне было невыносимо писать тексты. К тому моменту я проработала копирайтером больше десяти лет, но стала браться за что угодно, лишь бы ничего не писать. Я вела проекты, занималась редполитикой, составляла структуры лендингов, даже дизайнила что-то. Оказалось, мне нравится руководить и структурировать процессы, а ещё я быстро схватываю информацию на звонках. С тех пор я выстраиваю работу из своей органики.

Если бизнес требует от меня то, что мне не нравится, я нахожу способ оптимизировать процесс

К примеру, когда я была UX-редактором в Озоне, я тяжело воспринимала длинные письменные ТЗ. Но я знала, что на созвоне справлюсь быстрее. Ввела систему, чтобы все задачи решались на звонках: вместе с дизайнером и продакт-менеджером мы созванивались несколько раз в день и разруливали все кейсы за 15—30 минут. Так я самостоятельно построила рабочий процесс и далее — карьеру.

Допустим, человек не знает, кем хочет работать, зато он любит делать мемы. Как тогда найти работу по любви?

Кира Калимулина: Во-первых, некоторым компаниям нужны мемологи, например, чтобы писать ситуативные пуши — это те же мемы, только текстовые.

Во-вторых, любовь к работе не замыкается на самой себе. Её можно декомпозировать — разобрать до базового понимая, почему вообще есть страсть к занятию. Вот я много решаю на звонках. Если декомпозируем, увидим: мне нравится работать с людьми. Копнём глубже — нравится и общаться с людьми, и помогать людям. Как только я это определила, спектр моих «работ по любви» стал безграничен. Я могу стать психологом, эйчаром, консультантом, даже гадалкой (смеётся).

Свою страсть в работе можно узнать только из опыта. Сейчас я понимаю, что мне нравится консультировать редакторов и помогать им найти карьерную идентичность.

Разбирайте до элементарных идей, почему хочется чем-то заниматься, и ищите признаки в разных профессиях

Если человек любит делать мемы, возможно, ему понравится создавать шутки и в целом веселить людей. С такой страстью он может писать для стендаперов или пойти в ивент- и комьюнити-менеджеры.

Если совсем не на что опереться, вспомните, что нравилось в детстве. Я писала с юности, а в 17 лет окончила школу и устроилась креатором в рекламное агентство. Но изначально мне хотелось быть режиссёром. В итоге я всё равно попробовала себя и в режиссуре, потому что снимала рекламные ролики.

Что делать и к кому обращаться, если не получается закрепиться в профессии мечты?

Елизавета Гусенкова: Когда примеряетесь к новой работе, посоветуйтесь с кем-то из этой сферы. Чтобы заглянуть за ширму профессии, можно обратиться к карьерному консультанту. Он расскажет о «серых зонах», о которых не пишут в вакансиях и экспертных блогах. Плюс он поможет выстроить план, как развить навыки для желаемой должности.

Тем, кто стесняется откликаться на вакансии или чувствует тотальную усталость, лучше записаться к психологу. За тревогой, метаниями или, наоборот, апатией может стоять выгорание или другие психологические проблемы.

С каким запросом приходят к карьерному консультанту?

Елизавета Гусенкова: Люди приходят, когда уже накипело: не получается выйти на повышение, по резюме приходят отказы или поиск работы затягивается на месяцы. На консультациях я помогаю разобраться в правилах игры на рынке труда: как грамотно упаковать резюме и портфолио, определить стратегию поиска и прокачки навыков.

Другой запрос — сопровождение во время поиска работы. Как ментор я облегчаю процесс: поддерживаю и контролирую со стороны. Например, дважды в неделю мы устраиваем часовые созвоны и всё это время откликаемся на вакансии или пишем компаниям напрямую.

Искать работу сложно. Надо собраться с силами, подготовить резюме с портфолио, отправить 100 откликов, получить 99 отказов, не сдуться после этого и ещё почекать вакансии в Телеграме. Сейчас поиск работы занимает в среднем от трёх до десяти месяцев. Хорошо, когда кто-то из сферы может ответить на вопросы и подсказать, как написать сопроводительное — ещё и в прямом эфире.

Кира Калимулина: Люди приходят с болью. Например, им постоянно отказывают эйчары или они не проходят испытательные сроки. Хотя лучше приходить, когда болит ещё несильно.

Моя задача — распознать истинную цель, которая скрывается за болью менти. Например, человек планирует перейти в UX-редактуру. После консультации выясняем, что менять профессию он не хочет: на самом деле, не хватает денег. Тогда начинаем копаться, где найти дополнительный заработок.

Люди не всегда формулируют истинный запрос на первой встрече, но всегда мечтают о работе, которую полюбят. Критерии этой работы у каждого свои.

Расскажите, как вы пришли в детскую неврологию?

Я окончил Санкт-Петербургский педиатрический университет, затем прошёл ординатуру по неврологии и с 2015 года работаю с детьми. Шесть лет я вёл приём в государственной поликлинике, а с 2022 года работаю в клинике «Доктрина». Клиника специализируется на реабилитации детей с РАС, СДВГ, задержками развития, ДЦП и другими нарушениями нервной системы.

Мне всегда было интересно, как работает мозг — особенно в период его активного развития в детском возрасте. В это время потенциал для коррекции нарушений выше: мозг ребёнка обладает высокой пластичностью — он способен перестраиваться, компенсировать, учиться. И это значит, что при ранней диагностике и правильной поддержке развитие ребёнка может пойти по более благоприятному сценарию, даже если сейчас есть трудности.

В моей практике СДВГ — одна из самых частых тем на приёмах

Как часто к вам обращаются по поводу СДВГ?

В моей практике СДВГ — одна из самых частых тем на приёмах. В среднем каждую неделю ко мне приводят 7−8 детей по поводу синдрома. Иногда родители приходят с конкретным запросом, а иногда с общими жалобами: «Мы не справляемся», «В школе проблемы», «Он очень способный, но всё время витает „в облаках“ на уроках».

Я работаю с детьми уже 11 лет, и за это время заметно изменилось не столько количество таких детей, сколько отношение к проблеме. Родители стали раньше замечать трудности и чаще искать помощь, а не ждать, что ребёнок «перерастёт» или что всё решится само.

Когда ребёнка впервые осматривает невролог?

Есть возрастные точки, когда невролог осматривает ребёнка, даже если нет явных жалоб. Согласно приказу Министерства здравоохранения РФ от 14.04.2025 № 211н (действует с 01.09.2025), невролог входит в обязательные плановые профосмотры в возрасте 3-х месяцев, 1-го года, 3-х лет, 6-ти лет, 7-ми лет, 10-ти лет, 15-ти лет, 16-ти лет.

Это как раз те возрастные точки, где меняется ступень развития: ранний моторный период, речь и контакт, подготовка к школе, школьная нагрузка, подростковый возраст.

На что невролог обращает внимание на плановом осмотре?

Я люблю плановые осмотры, потому что они позволяют в спокойном режиме заниматься профилактикой. Осмотр начинаю не с молоточка, а с того, как ребёнок контактирует и как он вписывается в свой возраст.

На приёме я обращаю внимание на следующие моменты:

Динамика развития. Какие навыки появились с прошлого осмотра. Мне важно, чтобы ребёнок не просто умел что-то по списку, а чтобы была живая динамика: новые движения, новые слова, усложнение игры, больше понимания и самостоятельности.

Моторика и координация. Это мышечный тонус, симметрия движений, походка, координация, мелкая моторика. Я смотрю, не мешает ли телесная часть развитию навыков — речи, игры, самообслуживания.

Речь и понимание. Оцениваю, как ребёнок понимает обращённую речь, выполняет ли просьбы, как пополняет словарь, появляются ли фразы по возрасту, есть ли прогресс в речевом развитии.

Контакт, внимание, интерес к миру. Смотрю, как ребёнок реагирует на взрослого, как удерживает внимание, есть ли интерес к игрушкам, к людям, к совместной деятельности.

Поведение и саморегуляция. Расспрашиваю о качестве и режиме сна, как быстро истощается или перевозбуждается малыш, есть ли истерики «на ровном месте», импульсивен ли он.

Ребёнок в месяц, в три месяца, в полгода и в год — каждый раз другой человек, и в норме врач видит чёткую смену навыков:

• в месяц — ребёнок начинает фиксировать взгляд, реагировать на голос,
• в три месяца — появляется социальная улыбка, больше интереса к лицам,
• к шести месяцам — активные движения, лепет, попытки взаимодействия,
• к году — осознанное общение, жесты, первые слова, подражание.

Что в развитии и поведении ребёнка должно насторожить родителей между плановыми осмотрами?

Родитель должен насторожиться, если в развитии ребёнка есть такие признаки:

• неравномерность. Например, моторика отличная, а понимания речи почти нет — или наоборот;
• несоответствие возрасту. Ребёнок не удерживает зрительный контакт, не реагирует на обращённую речь, не осваивает ожидаемые навыки, надолго «застревает» на одном уровне развития;
• повторяющиеся трудности в повседневной жизни: проблемы со сном, питанием, поведением, адаптацией.

При осмотре я обращаю внимание не на один маркер, а на общую, устойчивую картину. Например, приводят ребёнка на плановый осмотр в три года: формально всё неплохо, но родители жалуются, что он много бегает и отлично лазает, но почти не общается словами, просьбы выполняет выборочно, в глаза смотрит редко, в совместную игру не идёт.

Это типичная ситуация, когда плановый осмотр очень ценен: заметно несоответствие между речевым и социальным развитием. Я не пугаю диагнозами, но честно объясняю, что вижу зоны риска, и предлагаю план — что наблюдаем, что дообследуем и какую помощь подключаем в этой ситуации, чтобы не терять время.

С детьми какого возраста к вам чаще всего приходят вне плановых осмотров?

Чаще всего ко мне приводят детей 5−10 лет. Это возраст, когда на ребёнка резко возрастает нагрузка: появляются правила, требования, ожидания со стороны детского сада или школы. И именно в этот момент становится видно, что некоторым детям объективно сложнее, чем другим.

На приёме я очень часто слышу похожие фразы:
«Он вроде старается, но постоянно отвлекается»,
«Усидеть на месте для него практически невозможно»,
«Домашние задания превращаются в ежедневный конфликт»,
«Он всё забывает, теряет, не доводит до конца»,
«Импульсивный: сначала делает, а уже потом думает».

И почти всегда за этими фразами стоят трудности с саморегуляцией, а не плохое поведение или лень.

Как проявляется СДВГ у детей?

В клинической практике я чаще всего вижу три основные группы проявлений, которые могут сочетаться между собой.

Трудности с удержанием внимания
Ребёнку с СДВГ сложно долго удерживать внимание на монотонной или не очень мотивирующей задаче, соблюдать последовательно инструкции, доводить начатое до конца, удерживать в голове сразу несколько шагов. Однако ребёнок концентрируется очень глубоко на том, что его захватывает — родители часто удивляются этому контрасту.

Повышенная отвлекаемость и импульсивность
Ребёнок мгновенно реагирует на любой внешний стимул, может действовать не подумав, перебивать, выкрикивать, начинать делать раньше, чем выслушает задание до конца. Это поведение говорит не об отсутствии правил в семье, а о незрелости механизмов торможения у ребёнка.

Гиперактивность
Она есть не у всех детей с СДВГ. Иногда гиперактивность выражается в постоянном движении, невозможности сидеть спокойно. А иногда она проявляется не столько телом, сколько внутренним напряжением и суетливостью.

Когда обычно проявляются симптомы?

Первые признаки чаще всего становятся заметны в дошкольном возрасте, иногда уже в 3−4 года. Часто родители описывают ребёнка так: он очень подвижный, легко отвлекается, быстро утомляется, с трудом удерживается на одном занятии, часто действует импульсивно.

До 4 лет врач чаще видит особенности — повышенную активность, импульсивность, трудности с вниманием. В этом возрасте они могут быть вариантом нормы, поэтому, как правило, я предлагаю наблюдение, работу с режимом, средой и нагрузкой.

После 4−5 лет, если трудности сохраняются, проявляются дома, и в саду или школе, мешают ребёнку учиться, общаться и чувствовать себя успешным, — тогда уже можно и нужно проводить полноценную диагностику. В этом возрасте поведение ребёнка уже можно сравнивать с возрастной нормой, а симптомы становятся устойчивыми.

При постановке диагноза врач учитывает не только симптомы, но и критерии их проявления:

• симптомы сохраняются не менее 6 месяцев,
• проявляются в разных ситуациях, а не только дома,
• мешают обучению, общению и повседневной жизни ребёнка.

Важно понимать, что у всех маленьких детей процессы возбуждения в нервной системе преобладают над торможением — это норма. Но у большинства детей в младшем школьном возрасте они постепенно приходят в равновесие. У детей с СДВГ высокий уровень возбуждения сохраняется дольше — и именно это влияет на поведение, внимание и самоконтроль.

Всегда ли СДВГ вызван особенностями созревания нервной системы?

Чаще всего синдром действительно связан с особенностями созревания нервной системы. Но в ряде случаев причиной могут быть и органические факторы — например, последствия гипоксии или структурные особенности мозга.

Для уточнения причины в медицине используются современные методы диагностики: нейросонографию (НСГ) — у младенцев, магнитно-резонансную томографию (МРТ) головного мозга — по показаниям, электроэнцефалографию (ЭЭГ) — для оценки функциональной активности мозга.

Задача невролога — не поставить диагноз, а собрать все фрагменты в единую картину и понять, с чем имеет дело: с СДВГ или с другим расстройством.

На приёме я смотрю не только на симптомы, но и на их причины. Важно также исключить состояния, которые требуют именно медицинского лечения, а уже потом говорить о развитии и коррекции.

Какие состояния важно исключить в первую очередь?

Есть ряд ситуаций, которые могут внешне напоминать СДВГ или задержку развития, но требуют другого подхода в лечении. Например:

• эпилептиформная активность,
• выраженные нарушения сна,
• последствия гипоксии,
• обменные и эндокринные нарушения,
• значимые структурные изменения мозга,
• выраженная тревога или депрессия у подростков.

Простой пример из практики: ребёнок выглядит невнимательным, быстро истощается, плохо учится — а при обследовании оказывается, что он хронически не высыпается или у него есть ночная эпилептиформная активность. В таком случае никакие тренировки внимания не будут работать, пока мы не решим базовую проблему. Именно поэтому моя задача — отделить трудности развития от заболеваний в прямом медицинском смысле слова.

О чём ещё, помимо состояния ребёнка, вы спрашиваете родителей?

На приёме для меня принципиально важна история развития ребёнка. Я всегда подробно расспрашиваю, как протекала беременность, были ли осложнения, инфекции, угрозы, как прошли роды, была ли необходимость в реанимации, как ребёнок развивался в первый год и последующие годы жизни.

Особого внимания требуют ситуации, где были тяжёлые перинатальные факторы — например, выраженная гипоксия, преждевременные роды и низкие баллы по шкале Апгар. Это не означает, что у ребёнка обязательно будут проблемы, но такие дети действительно нуждаются в более тщательном и регулярном наблюдении.

Как проходит коррекция?

В большинстве случаев коррекция — это командная работа. Невролог координирует процесс: определяет, какие специалисты нужны именно этому ребёнку и в какой последовательности.

В зависимости от возраста и задач невролог, например, подключает:

• нейропсихолога — для работы с вниманием, памятью, исполнительными функциями,
• логопеда — если есть проблемы с речью, пониманием, фонематическим слухом,
• педагога-психолога — для помощи с поведением, обучением, адаптацией в школе или детском саду,
• физического терапевта — для помощи через тело и движение, потому что при СДВГ трудности часто связаны с тем как ребёнок регулирует уровень активности, удерживает позу, контролирует импульсивность и как он проявляет переутомление/перевозбуждение.

Важно практиковать движение — это основа развития мозга. Через тело формируются внимание, саморегуляция, контроль импульсов, а позже — и высшие когнитивные функции. Поэтому в программах коррекции неврологи подключают адаптивную физическую активность, сенсомоторную терапию, работу с телом, элементы двигательной реабилитации.

Физический терапевт при СДВГ настраивает тело, чтобы мозгу было легче управлять собой. Ребёнку становится проще сидеть на занятии, слушать инструкции, дольше удерживать внимание — не потому что его заставили, а потому что тело меньше мешает.

Физический терапевт не лечит поведение напрямую, а помогает ребёнку управлять поведением через улучшение моторного контроля и телесной регуляции.
Это часто снижает гиперактивность в моменте, улучшает усидчивость и переносимость нагрузки.

Ещё он занимается тренировкой саморегуляции через движение. Учит ребёнка понимать своё состояние «я перевозбудился / я устал» и использовать телесные способы переключиться: дыхание, короткие двигательные паузы, упражнения на стабилизацию и растяжку.

Также физический терапевт составляет план для дома и школы или детского сада.
Например, подбирает короткие упражнения и «двигательные перерывы» на 2−5 минут, которые реально встроить в день — чтобы ребёнку было проще учиться и собраться на занятиях в группе.

Всегда ли нужна медикаментозная терапия?

Нет, и это очень важно проговаривать. Иногда медикаментозная поддержка действительно необходима — например при выраженных нарушениях внимания, сна, импульсивности или сопутствующих состояниях. Но гораздо чаще мы говорим о комплексном подходе, а не о таблетках как единственном решении.

Как правило, я объясняю родителям, что лекарства могут помочь «снизить шум» в нервной системе, но развивать навыки за ребёнка они не будут.

Лекарства могут помочь «снизить шум» в нервной системе, но развивать навыки за ребёнка они не будут

Как ещё корректируют СДВГ?

В последние годы популярны методы неинвазивной нейромодуляции, направленные на работу с нейронными сетями внимания и саморегуляции.
Мы применяем:

• rTMS — магнитную стимуляцию;
• tDCS — в России известна как микрополяризация;
• tVNS — стимуляцию блуждающего нерва.

Эти методы никогда не используются изолированно и применяются строго по показаниям. Они не заменяют занятия, а помогают мозгу стать более восприимчивым к обучению, терапии и реабилитации.

Из методик, направленных на развитие внимания и саморегуляции, могут использоваться тренинги с биологической обратной связью, например Play Attention. С помощью этой методики ребёнок учится управлять вниманием в игровой и понятной форме.

Отдельное направление — аудиомодуляция и другие нейросенсорные подходы, работающие с обработкой сенсорной информации: программы акустической нейромодуляции и биоакустической коррекции. Они могут быть полезны для улучшения устойчивости внимания, снижения импульсивности, лучшей обработки информации — опять же, в составе общей программы, а не сами по себе.

Какие ошибки совершают родители при коррекции СДВГ?

Обычно я сразу говорю родителям, что ошибки — это нормально и они не делают из них плохих родителей. Есть несколько моментов, которые я вижу на приёме чаще всего:

Ставка только на краткосрочные интенсивы.Одна из самых распространённых ошибок — надежда на быстрый результат. Две недели интенсивных занятий, даже у хороших специалистов, не заменят регулярной, спокойной и последовательной работы.

СДВГ требует постоянного внимания на протяжении всей жизни. Прогресс здесь почти всегда выглядит как маленькие шаги, которые накапливаются со временем: чуть дольше удержал внимание, чуть меньше сорвался, чуть быстрее восстановился после неудачи. Эти изменения легко обесценить, если ждать рывка.

СДВГ требует постоянного внимания на протяжении всей жизни

Ожидание точного прогноза. Очень понятное родительское желание — услышать: «А как будет через год?» Но в развитии нет точных сценариев.

Я предлагаю сменить фокус: не ждать финального результата, а фиксировать динамику. Это можно делать очень просто: вести короткий дневник наблюдений, отмечать, что стало получаться легче, записывать маленькие победы. Даже те, которые раньше казались незначительными.

Это важно не только врачу, но и самим родителям. Когда виден прогресс, становится легче выдерживать дистанцию.

Игнорирование состояния самих родителей. Про это часто забывают, но родительское выгорание напрямую снижает эффективность любой коррекции, истощает нервную систему взрослых, приводит к хроническому стрессу. А в состоянии хронического стресса эффективно помогать ребёнку сложно.

Ребёнок с СДВГ действительно может полностью изменить привычную жизнь семьи: кто-то из родителей, чаще мама, уходит с работы, нагрузка на быт и финансы возрастает, постоянная импульсивность ребёнка истощает нервную систему взрослых. И если родитель живёт в режиме «на пределе», ресурсов на поддержку ребёнка просто не остаётся.

Что вы посоветуете родителям, чтобы предотвратить выгорание?

Я всегда подчёркиваю: коррекция СДВГ — это работа не только с ребёнком, но и со всей семьёй.

Что помогает:

Поведенческие программы, например тренинги для родителей. Они помогают выстроить понятные правила, предсказуемые реакции взрослых и снизить хаос в повседневной жизни. Обычно по этим программам работают психологи, поведенческие терапевты, специалисты по детско-родительским отношениям.

Обучение родителей стратегиям взаимодействия. Когда взрослые понимают, почему ребёнок ведёт себя так, а не иначе, и как именно лучше реагировать на трудное поведение, эмоциональные вспышки, уровень напряжения в семье заметно снижается. Обучением занимаются клинические психологи, нейропсихологи, иногда — в формате родительских групп.

Психологическая поддержка родителей. Посещение психолога — это не признак слабости, а элемент грамотной помощи. Иногда достаточно нескольких консультаций, чтобы вернуть родителю ощущение опоры и контроля над ситуацией.

Работа со школой или детским садом. Чёткие договорённости, адаптация требований, единый подход со стороны взрослых — всё это значительно облегчает жизнь ребёнка и снижает количество конфликтов.

Самое важное, что я стараюсь донести до родителей: ребёнку с СДВГ нужен не круглосуточный контроль и идеальный родитель. Ему нужен стабильный, спокойный и предсказуемый взрослый. Поддержка, чёткие границы, понятные правила и право родителя на отдых — это не эгоизм, а необходимость.

Когда семья живёт не в режиме постоянного напряжения, а в режиме устойчивости, ребёнку становится гораздо легче справляться со своими особенностями. И именно это в долгосрочной перспективе даёт наилучший результат — и для ребёнка, и для всей семьи.

Как складывался твой карьерный путь?

Я родилась и училась в Беларуси. Во времена студенчества работала в сфере общественного питания: технологом, управляющей, официанткой, администратором, барменом и даже поваром. Это дало большой опыт управления людьми и организации процессов.

Позже мне захотелось зарабатывать больше и пробовать что-то новое. Я переехала в Москву. Увидела в «Вконтакте» вакансию от «Т-Банка» — тогда это ещё были «Тинькофф Кредитные системы». Нужно было консультировать клиентов. Именно там пригодились мои лидерские навыки: за пару лет я стала руководителем команды.

Компания начала менять коммуникации: рынок шёл к инфостилю, а мы всё ещё писали письма в духе «Уважаемый Иван Петрович, уведомляем вас…». Переучивать людей было тяжело — годами ведь работали иначе.

Мне стало интересно, как можно писать по-другому, и я начала в это погружаться. Мы с командой пробовали, искали свой стиль, работали над текстами, учились говорить с пользователем понятно. Потом я узнала о Максиме Ильяхове и начала изучать его принципы.

В 2018 году внутри компании появился проект Friendly. Руководство собрало команду из разных отделов, мы вместе начали придумывать, как научить всех говорить просто и по-человечески. Без инструкций, без плана — чистый энтузиазм. Так, по сути, и начался мой путь в редактуру.

В 2020 году я стала лидом редакции. К этому моменту у меня уже был управленческий опыт и понимание, как строить процессы. Для лидера важно не делать всё самому, а находить людей, которые умеют лучше. И у меня это отлично получалось.

В 2023 году я начала карьеру технического писателя и стала первым руководителем команды техписов в компании.

Кто такие техписы?

Технический писатель — это человек, который пишет инструкции к сложным продуктам и системам. Он объясняет их работу пользователям, разработчикам или другим специалистам простым языком. Например, человек покупает автомобиль, фотоаппарат или телефон — и вместе с ним получает руководство пользователя. Там подробно объясняется, куда нажимать и как пользоваться устройством.

Предмет при этом не имеет значения. Это может быть машина, самокат, фотоаппарат, дверная ручка, инструкция от IKEA по сборке стола или цифровой продукт, который разрабатывает ИТ-компания.

У ИТ-продуктов тоже есть пользователи и интерфейсы, а значит, нужна понятная документация. И вот именно эти инструкции — как использовать продукт, что нажимать — пишет продуктовый технический писатель.

Я считаю, что продуктовое техническое писательство — относительно молодая профессия. Это не что-то вроде копирайтера, редактора или SMM-специалиста, которые давно на рынке. Технический писатель умеет сочинять, разбирается в метриках продукта и его технической части.

В 2025 году я выступала на международной конференции технических писателей. Там было много участников из разных компаний, не только крупных. Многие подходили и говорили: «У нас та же ситуация: нас всего один-два человека, а работы — огромное количество».

Ценность техписателей постоянно растёт, но их по-прежнему мало. Поэтому вполне естественно, что многие до сих пор не знают, кто это и чем они занимаются.

В редакции вы только пишете документацию?

Нет, не только. Мне везёт на уникальные задачи и вызовы, которые типичны для крупных корпораций. Когда нет жёстких ограничений, есть возможность что-то улучшить, перестроить, обновить.

У нас большая платформа — около 15 внутренних продуктов, у каждого своя документация. И ни в одном из них до появления нашей редакции не было технического писателя.

Вскоре стали очевидны две вещи. Во-первых, команды, создающие продукты, не понимают, на каком уровне у них документация. Во-вторых, некоторые начали рассматривать продажу своих решений вовне, и это стало сильным стимулом создать полноценную документацию, которая будет помогать пользователям. Так и появилась команда технических писателей.

Когда я пришла на платформу, начала выстраивать процессы обновления и ведения документации. Сначала с одной продуктовой командой, потом с другой.

Команды платформы пришли к нам за помощью с внутренними коммуникациями. Позже появилась цель развивать внутренний пиар, и задач стало ещё больше. Мы обладаем нужной экспертностью, чтобы поддерживать платформу в части не только документации, но и коммуникаций.

Дальше стояла самая сложная задача — разделить потоки и выстроить систему так, чтобы всё работало эффективно. Мы писали документацию, помогали с коммуникациями и при этом оставались сильной, слаженной командой.

В целом для команд в «Т-Банке» обычная практика — выходить за рамки своей роли. Даже у технических писателей работа не ограничивается документацией.

Мы не просто группа отдельных специалистов, а команда, где выстроены полноценные редакционные процессы. У большинства техписателей в компании максимум два человека в команде. Они работают в рамках своих продуктовых процессов, без общей системы: не измеряют эффект, не отслеживают влияние своей работы. Мы — исключение, и хотим внедрить системный подход во всей компании.

Я не приветствую практику, когда команда продукта или разработки нанимает специалиста из другой профессии, типа редактора или техписа. У него нет профессионального сообщества, никто не даёт обратной связи. Специалисту сложно развиваться и непонятно, куда двигаться в профессии.

Что самое сложное в работе технического писателя?

Самое сложное — это взаимодействие с людьми. В корпорации работа техписателя — не только написать текст. Можно изучить продукт, разобраться в его особенностях и отточить навыки письма, но трудности начинаются тогда, когда твоя работа зависит от других. Это характерно не только для редакторов — с тем же сталкиваются дизайнеры и разработчики. Нельзя выполнить задачу и закрыть её: всегда есть цепочка согласований, уточнений, правок.

Иногда приходится проходить десятки кругов обсуждений. А иногда — приходить в команду и объяснять, почему документ нужно писать именно так, почему это важно для пользователей и зачем вообще документацию стоит создавать вместе с редакторами, а не в одиночку.

Вот, например, сегодня на встрече продуктовая команда сказала, что хочет писать документацию самостоятельно. И моя задача — спокойно объяснить, почему надо делать это с нашим участием. Разница между документацией с нашим участием и без нас ощутима.

Как это доказать? Только фактами. Нужно собирать кейсы, статистику, реальные примеры. Хорошие отношения с командой помогают, но без доказательной базы никуда. Люди часто ориентируются на цифры, и тогда важно показать: вот документация, написанная без нас, — по ней поступило столько-то вопросов от пользователей. А вот версия, над которой работал редактор, — и количество вопросов уже меньше. Это наглядно и работает лучше любых слов.

Большинство людей пишут не для пользователя, они фиксируют поток собственных мыслей и не задаются вопросами: «Что понятно читателю?» и «Где он может запутаться?». А редактор как раз делает текст таким, чтобы читатель понимал пользу и ему не приходилось додумывать.

С кем из продуктовой команды больше всего взаимодействует технический писатель?

Зависит от конкретной команды и распределения ресурсов — кто из участников наименее загружен и кто отвечает за коммуникацию. Полезно выстраивать взаимодействие в целом со всей IT-командой: с дизайнерами, продакт-менеджерами, техлидами. Ещё важно находить общий язык с разработчиками.

Как ты объясняешь заказчикам, что текст плохой?

Это, кажется, общая боль всех редакторов. Но технический писатель приносит ценность — команда это видит и дальше отказываться от помощи уже не хочет. Например, есть команды, которым я помогаю просто так, хотя это не входит в круг моих обязанностей. Они сами обращаются за помощью, потому что понимают разницу и видят пользу.

А вот к тем, кто думает, что «и так сойдёт», приходится искать подход. Самый убедительный способ — не спорить на уровне вкуса, а показать результат. Провести исследование, посмотреть, как пользователи воспринимают текст, и наглядно продемонстрировать: вот что вы хотели донести, а вот что люди поняли. Это дорогой, но эффективный способ.

Что делать, если команда не принимает твою документацию или правки?

Сейчас такие случаи почти не встречаются. Это, на мой взгляд, показатель того, что мы выстроили хорошее взаимодействие с командами. Мы уже на том уровне зрелости, когда продуктовые команды приходят к нам за советом, а не спорят по мелочам.

Раньше споры бывали часто. Например, кто-то мог опубликовать новость или документ, проигнорировав редакторские правки. В таких случаях важно не обижаться, а разобраться, почему так произошло. Иногда человек просто не успел согласовать текст повторно — сработали дедлайны, вмешался бизнес, появились новые вводные. Тогда это не злой умысел, а рабочая необходимость.

Но если кто-то системно игнорирует правки и не видит в редактуре ценности — это уже отдельный разговор. Обычно я собираю такие кейсы и обсуждаю их с руководителем сотрудника, чтобы понять, в чём причина и как действовать дальше.

Какой навык важен для технического писателя?

Это не один навык, а целый набор:

Умение вести переговоры. Этот навык приходится постоянно развивать, потому что все люди разные и в каждой команде своя динамика. С кем-то можно договориться за день, а с кем-то нужен месяц, чтобы наконец прийти к общему пониманию и убедить в важности своей работы. При этом важно не только отстаивать свою точку зрения, но и уметь слушать других, принимать их аргументы.

Базовые знания UX. Документация — это часть продукта. Интерфейсу при создании продукта обычно уделяют достаточно внимания, а вот о документации часто забывают.

Прежде чем пользователь дойдёт до интерфейса, он чаще всего обращается к документации. Конечно, существуют продукты, которым документация не нужна, и мы иногда сталкиваемся с этим. Например, к нам приходили команды с запросом создать документацию с нуля или доработать текущую плохую версию. После исследования мы понимали, что достаточно доработать интерфейс — добавить несколько понятных кнопок, и пользователь сможет разобраться без инструкций.

Если техпис не способен хотя бы в общих чертах выстроить пользовательский путь, понять, как действует пользователь, какие у него есть сценарии и цели, то работать ему будет сложно.

Критическое мышление. Мы часто оказываемся в потоке задач и не всегда успеваем задать себе простой вопрос: действительно ли то, что мы делаем, нужно и важно? Мир и приоритеты компаний меняются быстро, и то, что было актуально вчера, сегодня может уже потерять смысл. Без критического взгляда легко увязнуть в рутине, которая больше никому не нужна.

Знание подхода docs as code — инструментов, которые превращают текст в готовую документацию. Это технический навык, но для новичка достаточно теоретических знаний.

Технические писатели работают рядом с разработчиками, которые могут помочь разобраться с инструментарием и процессами. Сейчас в этом также помогает искусственный интеллект. Когда я только начинала, использовала Chat GPT, чтобы понимать код.

По сути, каждый технический писатель сам формирует свой набор навыков — кусочек редакторской работы, немного UX, немного исследований. Всё это постепенно складывается в единый профессиональный портрет.

Как попасть в профессию технического писателя, если нет опыта?

Это сложно, но возможно. Первое — нужно пробовать откликаться на вакансии, делать тестовые задания. Никто не станет техписом, сидя и размышляя, с чего бы начать.

Второе — найти ментора. Это, пожалуй, самое ценное, что можно сделать на старте. Сейчас огромное количество людей готовы делиться опытом: кто-то за плату, кто-то просто потому, что хочет помочь.

Нужно просто пробовать

Ментор поможет понять, где пробелы, чего не хватает, а где всё уже хорошо. Он может помочь выстроить карту развития: какие хард-скилы подтянуть, чему научиться, что попробовать. Иногда оказывается, что человек уже готов к работе, просто не видит этого сам.

Но для этого нужно преодолеть страх просить помощи. У нас это не принято: людям кажется, будто просить совета стыдно. На самом деле это норма. Писать можно кому угодно — тому, чьи статьи читал, кого видел на конференции, кого тебе посоветовали. Возможно, он не ответит. Возможно, предложит консультацию за деньги. Но если сделать хотя бы несколько попыток, обязательно найдётся тот, кто откликнется.

Важно не просить «вообще помощи», а приходить с чётким запросом: хочу менторство, стажировку, ревью текста, разбор портфолио. Это дисциплинирует и помогает выстроить разговор.

К тому же в процессе человек учится презентовать себя: объяснять, что уже умеет, какие у него сильные стороны и чем он может быть полезен. Это отличная практика саморефлексии — без неё в профессии тоже никуда.

И ещё одно: люди, которые любят свою работу, всегда чувствуют тех, кто по-настоящему заинтересован. Обычно они охотно помогают — советом, опытом, контактами. Это и есть нормальное, живое профессиональное сообщество, где все выигрывают от обмена знаниями.

Ещё советую идти на стажировки, например к нам в «Т-Банк». Это отличный способ увидеть, как всё устроено изнутри, и понять, в каком направлении хочется развиваться дальше. Конечно, стажировка не гарантирует трудоустройство, но даёт главное — опыт. А без него невозможно понять, подходит ли тебе профессия и как в ней расти.

С какими запросами приходят к тебе на менторинг?

Чаще всего — с вопросом, как войти в профессию. Это, пожалуй, самая популярная тема. Мы вместе разбираем матрицу навыков, определяем, какие компетенции уже есть, а какие нужно развивать. Потом выстраиваем путь: какие скилы прокачивать в первую очередь, какие шаги сделать, какие материалы изучить. Дальше начинается практическая часть — задания, обратная связь, корректировка курса.

Вторая большая категория запросов — менеджерские. Ко мне приходят специалисты, которые уже работают, но хотят научиться выстраивать процессы: наладить взаимодействие в команде, определить цели, выстроить отношения с коллегами и руководством. Это, по сути, про развитие управленческого мышления и зрелости.

Хороший ментор — это немного коуч. Он не просто учит инструментам, а помогает человеку понять себя: чего тот хочет и почему, к чему стремится и какие задачи действительно его двигают к цели. Чтобы не просто дать совет, а помочь разложить ситуацию по полочкам и выстроить осмысленный маршрут, нужен опыт.

Какие материалы оказались для тебя полезными в работе технического писателя?

Статьи о том, как документацию создают в других компаниях. Чтение помогло понять, как устроены процессы и какие подходы применяются в индустрии.

Курс в «Нетологии» — «UX-редактор». Считаю его очень качественным и продуманным. Хотя он не про техническое писательство напрямую, всё равно очень полезен. Особенно тем, кто планирует работать в продуктовой компании. Все крупные финтех-компании, такие как «Т-Банк» или «Авито», относятся именно к этому типу. Поэтому важно понимать, как работает продукт, какими циклами он развивается, через какие этапы проходит, какие метрики важны и как технический писатель может на это влиять. Без этих знаний работать будет трудно.

Проект Documentat.io. Его создатели делают отличные курсы. Тем, кто хочет освоить профессию технического писателя, я бы порекомендовала изучать этот контент.

Школа редакторов помогла тебе узнать что-то новое и полезное для работы?

На самом деле, я пришла в школу уже достаточно опытным специалистом, с большим профессиональным бэкграундом, поэтому обучение не стало для меня каким-то откровением. Но, конечно, были инсайты, которые я забрала и использую.

Первое, что я запомнила и активно применяю до сих пор, — это принцип ФФФ. История про «флексить» помогла осознать, что не всегда нужно стремиться к идеалу. Мы часто говорим об этом и внутри компании: важно пробовать, запускать MVP-проекты, не зацикливаться на совершенстве. Иногда достаточно минимально работающего функционала, который решает задачу.

Второй принцип — «отложи на завтра». Он тоже оказался полезным. Я до сих пор учусь этому, но именно школа помогла выстроить чёткое понимание, как действовать в условиях перегрузки. У меня очень интенсивный ритм работы: постоянно приходят запросы, множество задач, люди с разными приоритетами. И этот принцип помогает сохранять фокус. Он учит быстро определять, действительно ли задача срочная. Если никто не пострадал и ничего критического не происходит — значит, сегодня можно этим не заниматься.

Что бы ты посоветовала людям, которые только начинают путь в профессии?

Если коротко — действовать, даже когда страшно. Никто не скажет, что я интроверт, но на самом деле это так: я быстро устаю от общения. При этом моя работа полностью построена на взаимодействии с людьми, и, несмотря на внутреннее напряжение, у меня это хорошо получается. Просто мало кто догадывается, что каждый раз, когда я знакомлюсь с кем-то новым, мне по-прежнему страшно.

Действовать, даже когда страшно

Но суть в том, что страх не должен останавливать. Нужно просто делать. Просить помощи, пробовать, искать решения — действовать, даже если не уверен в себе.

Что такое «искусственный интеллект»?

«Искусственный интеллект» — не интеллект, не псевдожизнь и даже не подобие. «Интеллектом» эти системы назвали маркетологи, тем самым очеловечили. Заодно дали людям и бизнесу ложные представления. Люди думают, что ИИ заменит их на работе, и всё будет как в песне: «Вкалывают роботы, счастлив человек». А бизнес думает, что сейчас заставит ИИ ишачить вместо живых сотрудников и сэкономит на налогах и социалке.

ИИ не что-то новое: первый нейрокомпьютер появился в 1958 году. С тех пор технология развивается. На её основе давно работают системы помощи в принятии решений на сложных производствах, в ЦУПах и генштабах, в управлении атомными станциями.

Как думает ИИ?

ИИ не думает, ИИ догадывается: подбирает похожие слова из огромной базы данных, в которую скачали интернет.

Представим: у нас есть большая библиотека, каждая книга из которой может оказаться перед нами, открытая на нужной странице, но мы совершенно не знаем, что написано в этих книгах. Мы можем по шаблону выдёргивать какие-то фрагменты, похожие на запрос пользователя. При этом мы родились слепыми, глухими, у нас нет никаких чувств вообще, наш мир — тёмная комната. Вот это ИИ: у него есть информация, но он ничего не знает, только догадывается.

Так работает любая нейросеть, человечество создало систему для работы с данными: загрузить, распознать, собрать и уложить нужным образом, интерпретировать и предсказать, что написать дальше. Очень умная «Т9».

Можно провести эксперимент: написать на смартфоне, например, «Привет» в чат любого мессенджера, а дальше не писать самому, а выбирать наиболее близкие по смыслу слова из предложений от «T9», и вы почувствуете себя ИИ во всей красе.

Статистика, математика, уйма расчётов — и на выходе получаем попытку предсказать, какое слово лучше встанет следующим.

ИИ не знает, он подбирает похожие слова

Какие есть виды ИИ?

Узкоспециализированный ИИ — делает хорошо одну задачу: распознаёт речь, рекомендует видео, управляет автопилотом, занимает 99% рынка (AlphaFold, TeslaAutopilot).
Генеративный ИИ — создаёт текст, картинки, код, музыку (Midjourney, Nana Banana, Stable Diffusion, GPT-модели).
Агентный ИИ — может выполнять цепочки действий: искать информацию, писать код целыми проектами, запускать скрипты.

Для комплексной работы и создания «ощущения всесильности» один ИИ обращается к другому — например, к генеративному ИИ, чтобы создать более сложный контент, или к агентному ИИ, чтобы выполнить сложную цепочку действий.

Сколько ресурсов нужно ИИ?

Одно «спасибо» в диалоге с моделью может стоить от 10 копеек до пары рублей, но когда моделью пользуются миллионы, эти копейки превращаются в сотни тысяч ежедневно.

Каждая модель, публичная или частная, проходит через два этапа:
обучение — дорогостоящий процесс, который требует огромных вычислительных ресурсов, больших дата-центров и отдельных электростанций;
применение — стоит дешевле: модель уже знает, как работать, но требует много оперативной памяти, чтобы держать свои параметры в доступе.

Возможности модели зависят от параметров. Параметры — это числовые веса связей внутри нейросети. С помощью них модель «запоминает» закономерности из обучающих данных и генерирует ответы.

Современные популярные модели обладают объёмом 700 миллиардов параметров. Чтобы обучить такую модель, нужно около 100 миллионов распределённых вычислительных часов, если использовать специализированные нейрокарты. 16 тысяч карт Nvidia H100 стоимостью 3 миллиона рублей каждая и полгода непрерывной работы. Но обучение не заканчивается, модели обучают постоянно, и ресурсов для этого нужно всё больше.

После того как модель обучена, для её работы нужна оперативная память: около двух терабайт на одну большую модель и ещё десяток всё тех же карт H100, чтобы разбирать промпты.

В 2025 году появились «персональные» ИИ-сервера Nvidia DGX Spark, они способны поддерживать маленькие личные модели в 120 миллиардов параметров и стоят около полумиллиона рублей. ИИ — это безумно дорого.

Куда развивается разработка ИИ?

Мы добрались до потолка, дальше обучать модели бессмысленно. Что-то изменится, если придумают новые архитектуры и новые подходы. Например, недавно Самсунг представил отчёт о рекурсивных ИИ, которые работают в 2−3 раза лучше, чем аналоги на других архитектурах.

Во что упираемся:
Данные: качественных данных становится меньше. Количество ИИ-контента стало больше, чем человеческого, а модели не могут обучаться на собственном материале — это как жевать переваренное.

Энергия: гигаватты электроэнергии, и чем дальше, тем больше. Настолько, что крупные компании ищут любые возможности достать больше бесплатного электричества, поддерживают развитие атомных и термоядерных программ. Буквально — Microsoft и OpenAI уже планируют построить реактор для питания нейросетевого дата-центра.

Физические пределы: Закон Мура сломался, теперь можно построить компьютеры с тысячами ядер, но это не решит проблему вычислительных ресурсов. Работа компьютеров ускорится за счёт других ресурсов: электроэнергии и пропускной способности сетей, где опять встретится потолок.

Снижение отдачи: добавление параметров не даёт такой же прирост качества, как раньше.

Все крупные корпорации делают свои модели, зачем?

Корпорации участвуют в призрачной гонке за супермоделью, которая будет «уметь всё, как человек». В процессе собирают данные, осваивают рынок и находят новые ниши, где можно выудить купюрки. Оговорюсь — даже супермодель не сможет заменить кого-либо.

Результаты гонки пока не впечатляют.

«95 % компаний, вложивших десятки миллиардов в свои AI-проекты, не увидели никакого влияния на прибыль», — говорится в отчёте NANDA «Сетевые агенты и децентрализованный ИИ», проекта Массачусетского технологического института по созданию новой архитектуры интернета.
«Менее 5 % EBIT компаний связано с ИИ», — McKinsey.
«5−15 % компаний видят реальную пользу», — BCG и Forrester.

Где хорошо применять ИИ, а где лучше не надо?

ИИ отлично подходит для рутинных, повторяющихся задач: черновики статей, сниппеты, генерация идей, прототипы, демонстрации, анализ больших данных.
Не годится для научных статей, медицины, юриспруденции и любых областей, где материал может повлиять на кошелёк или жизнь людей.

Главное — помнить: ИИ догадался, что ответить, как двоечник на экзамене. Нельзя без проверки использовать его ответ.

ИИ заменил джунов?

Джуны часто делают рутину: копипаст, простые правки, поиск ошибок. Эту часть работы ИИ может выполнить. Но джуны ещё и учатся: общаются с командой, вникают в архитектуру, берут ответственность, — этого ИИ не делает.

ИИ — помощник, он ускоряет работу человека, но не делает её лучше. Планка входа в профессию поднялась за счёт новых условий, но добавление условий не уменьшает потребность в человеке. Джун с ИИ похож на мидла, потому что ИИ ускоряет доступ к информации и её переработку. Но если оператор не понимает, что ему выдаёт ИИ, то не замечает, когда ИИ ошибается и галлюцинирует.

Без человека нейросеть — генератор мусора

Сложные системы, архитектура, изобретательство, коммуникация — требуют человека. Искусственный интеллект не может создать ничего принципиально нового, только очень быстро переставлять детали пазла и выдавать близко похожее. Если переложить решения и изобретения нового на ИИ, то на этом месте всё и застрянет. Без человека в системе нейросеть — генератор мусора.

ИИ поднимает планку. Рынок растёт, создаёт новые роли: промпт-инженер, AI-интегратор, AI-куратор, AI-верификатор, AI-редактор и многие другие, которым ещё и названия не придумали.

Как быть джунам и меняющим профессию?

Учиться использовать ИИ как инструмент, как помощника в работе. Добираться до новой поставленной планки и работать как работали.
Оставаться человеком и делать то, что может сделать только человек: вещи, которые делаются руками. У искусственного интеллекта нет эмпатии, этики, он не может быстро адаптироваться.
Развитие ИИ создаёт больше профессий, чем уничтожает, поэтому можно посмотреть в сторону ИИ-ориентированных работ.

Как добиться качественной генерации?

Применять общие правила для промптинга:
Стройте цепь событий — просите модель думать шаг за шагом, это позволит ей сузить выборку и отвечать лучше и по частям.
Приводите примеры — дайте модели несколько примеров, это позволит ей понять, что вы ждёте.
Уточняйте — дайте модели несколько попыток, чтобы она могла улучшить свой вывод, корректируйте, перезагружайте чат, повторяйте с начала до получения хорошего результата.
Оценивайте — оценивайте ответы модели, у каждого общедоступного инструмента есть такая система.
Используйте по назначению — проверяйте, какая модель для чего обучена, используйте их по назначению.
Делайте преднастройку — подскажите модели её роль, так она поймёт, в каких данных искать ответ.
Проверяйте — давайте модели простые задания и проверяйте ответы, это поможет вам понять, как она работает и какие проблемы может решить.
Применяйте RAG и FT (Fine-tuning) — давайте модели свой контекст: загружайте файлы для анализа, добавляйте ей навыков — показывайте материалы, с которых нужно начать.
Редактируйте — будьте редактором для ИИ, не пытайтесь перекладывать на него всю работу. ИИ — помощник, исполнительный, но не слишком умный.

Можно схитрить и заставить одну модель писать промпты для другой модели. Для этого модель-автор промпта должна знать о существовании модели-реципиента. Например, Grok умеет писать промпты для ChatGPT, других моделей и даже для себя.

Идти ли на курсы по работе с ИИ?

Платные курсы — только от крупных платформ и разработчиков ИИ, потому что они хотя бы знают, как это работает. Абы кто не даст нужных материалов: тема ИИ на слуху, и в ней поселилась огромная толпа мошенников.

Все пользователи ИИ по совместительству тестировщики. Поэтому разработчики нередко выкладывают в свободный доступ инструкции и обучающие материалы. Так что вводим в поиск «как писать промпт» — и читаем статьи от самих создателей ИИ, которые знают лучше остальных, как пользоваться их инструментом.

А потом упорно пишем промпты и смотрим, как ИИ на них реагирует, корректируем и повторяем — работаем тестировщиком 🙂

Как ИИ понимает промпт, почему работает «ты инженер», но больше не работают угрозы убить котёнка?

«Ты инженер» — это часть контекста: модель подстраивает распределение вероятностей под обучающие данные, которые были помечены ремаркой «Майкл, инженер с 10-летним стажем, написал…».

Угрозы работали на ранних версиях моделей — это помогало обойти слой цензуры и безопасности через ролевую игру. Сейчас топовые модели устойчивы к страшилкам, потому что их дообучили на большом количестве данных, которые включают в себя такие примеры.

Современные большие языковые модели не «понимают» промпт в человеческом смысле — нет сознания, семантики или размышлений. Всё сводится к математике и статистике: модель предсказывает следующий токен на основе паттернов из обучения.

Промпт — входящие материалы от пользователя: текст, звук, файлы, — служит точкой отсчёта. Модель разбивает промпт на токены — минимальные единицы обработки: это может быть слово целиком, его часть или даже символ. Например, словосочетание «искусственный интеллект» будет разделено на 2−4 токена, в зависимости от модели. Затем токены преобразуются в поисковые векторы — эмбеддинги, которые кодируют семантику и добавляют позиционирование токенов.

Далее модель проверяет связанности токенов и вычисляет связи для контекста. На примере того же словосочетания, у модели могут получиться 4 токена: «искусст», «венный», «интел», «лект». Модель свяжет между собой части слов, чтобы не потерять их при обработке.

Следующий шаг — многослойный перцептрон: сеть для нелинейной обработки каждого токена независимо. После перцептрона модель корректирует сырой вывод, чтобы ответ был полезным, безопасным и соответствовал человеческим предпочтениям.

Заодно модель укладывает полученную информацию в свои базы и корректирует веса, добавляет туда же отклик от пользователя. Если модель работает с проверкой, то здесь же она вносит правки модератора, после чего выводит получившийся ответ.

Вайб-кодинг и прочие вайб, например контент-заводы, — к чему это приведёт в перспективе?

ИИ-контента в интернете стало больше, чем человеческого, но речь не о качественном контенте, а о контенте вообще. Пока что нас заваливает низкосортным продуктом: в научном мире чаще отзывают статьи и исследования, а в соцсетях полно трешатины.

Наметилась тенденция вытеснения ИИ-контента на отдельные сайты в изолированные области интернета. Кажется, что мы уже создали «мёртвый интернет», где активности и контент генерируются ботами, алгоритмами и нейросетями, этот контент потребляют другие боты, алгоритмы и нейросети, чья задача — накручивать просмотры и создавать видимость бурной деятельности для привлечения трафика.

Сеть сегментируется на касты, что из этого получится — увидим. Однозначно будет спрос на качественное и человеческое.

Будет спрос на качественное и человеческое

Писателю Александру Цыпкину помогло то, что его пиарщик — Александр Цыпкин. Его конёк — короткие рассказы: их он использовал как базу для личного бренда, сам читал со сцен Дома музыки и Александринского театра, переупаковывал для топовых сериалов и спектаклей в МХТ и «Современнике». Александр рассказал «Кто студенту», как реагировать на критику, справляться с факапами и развивать воображение.

Вы работали пиар-директором Северо-Западного филиала «Мегафона», а потом начали зарабатывать на текстах. Как произошёл этот переход?

Я не хотел зарабатывать на текстах — мне нужно было раскрутить свои социальные сети. Аккаунт пиарщика в соцсетях — это место вербовки новых людей, идеальная площадка для презентации себя как специалиста и как личности. Неважно, с кем я встречался — с журналистом, редактором или будущим бизнес-партнёром: я знал, что после разговора собеседник зайдёт в мои соцсети. Знакомство с моей цифровой копией, в том числе, поможет принять решение — работать со мной дальше или нет. Я подумал, что короткие рассказы подходят для моей цели лучше всего. Писал всегда сам: если пиарщик не может написать текст, возникает вопрос — а что он вообще умеет?

Если пиарщик не может написать текст, что он вообще умеет?

Для позиционирования в соцсетях вы выбрали писать короткие рассказы. Почему именно их, а не успешный успех или рабочие кейсы?

Я писал про интересные кейсы — просто в человеческих отношениях. Иногда, кстати, зашивая в сюжет успешный и не очень успех. Людям нужна драматургия. Я с детства понимал, как мощно захватывающие истории действуют на людей, особенно когда вам от них что-то нужно.

Расскажите про ваши первые тексты. Где вы их публиковали?

Первые тексты я писал в Твитере, но там лимит символов позволяет играть только в афоризмы, поэтому я перешёл в Фейсбук и «Вконтакте». Всё шло своим чередом: я писал, меня читали, всё было спокойно. Карьера шла в гору, но что делать после 40 лет и в какую сторону развиваться, я не понимал.

Потом всё завертелось: я влюбился, уволился и переехал в Москву. В Москве я неожиданно на полгода остался без работы, потому что запросы у меня после Питера были значительные, а людей в Москве я не знал — для пиарщика это суровый гандикап. Я занимался консалтингом и писал рассказы в сети. Со временем рассказы стали вирусными, тогда друзья из «Буквоеда» предложили собрать их в книгу.

Когда я готовился к презентации книги, появилась идея читать рассказы со сцены. Так появился проект «БеспринцЫпные чтения», который потом превратился в целую экосистему. В общем, иногда полезно остаться безработным. Если человек сам этого не понимает, то высшие силы решат за него.

Мой путь был таким: от первых зарисовок до первой книги прошло шесть лет, от первой книги до первого серьёзного выступления — год. А потом всё резко взлетело.

Иногда полезно остаться безработным

С какими эмоциями вы публиковали свои первые тексты?

Страха не было. Сейчас у меня нет желания уничтожить, сжечь или подчистить старые тексты. Я сделаю это, только если придут юристы и скажут: «Твой текст от 2009 года нарушает сегодняшнее законодательство», — тогда да, удалю, но это отдельная история.

Я не стыжусь своих старых текстов и себя прошлого. Ко всему, что было в жизни, я отношусь хорошо. Некоторые старые тексты я до сих пор читаю со сцены. В них есть огрехи, но они хулиганские, настоящие, искренние.

Сейчас я уже так написать не смогу и переживаю из-за этого: я повзрослел, поскучнел, появились репутационные риски. Навесил на себя ответственность за написанное, возможно мнимую.

Как реагировать на негативные комментарии и хейт?

Первое правило любого публичного человека, который хоть что-то размещает в сети, — вообще не обращать внимания на комментарии. Большинство людей, которые пишут отрицательные комментарии, психически нестабильны или обижены жизнью. Нормальный человек в здравом уме не будет писать негатив: у него нет на это времени, он занят. Люди, у которых в жизни всё хорошо, в комментариях либо молчат, либо поддерживают.

Я не написал ни одного отрицательного комментария за всю свою жизнь. Когда я хочу высказаться, я пишу большой пост. Чтобы это случилось, должны сойтись три обстоятельства: мне есть что сказать, у меня есть аудитория, которая это прочтёт, и есть тема, которую нужно прокачать.

Большинство людей, которые пишут отрицательные комментарии, психически нестабильны или обижены жизнью

Вы не обращаете внимания на комментарии. Но как вы реагируете на отрицательную обратную связь в реальной жизни? Например, от друзей.

Мои друзья не дают отрицательную обратную связь — на то они и друзья.

В работе с рассказами я учитываю мнение двух людей: моего издателя Сан Саныча и Константина Хабенского. Издатель рискует деньгами, продавая мои книги, так что имеет право меня пинать. К мнению Константина Хабенского прислушиваюсь по нескольким причинам: мы сто лет работаем вместе, он гений, и потом он ставит мой текст в театре. При этом Хабенский не скажет: «Твой текст — это ужасно». Он скажет: «Слушай, вот здесь чуть-чуть надо развить».

Когда вы пишете сценарий для сериала, у вас есть заказчик — продюсер. Как вы выстраиваете работу с заказчиком и что делаете, когда мнения расходятся?

В работе с заказчиком я ищу компромиссы, но помню, что финальное слово за мной. Приведу пример: продюсер заказывает новый сезон сериала, я начинаю писать. Продюсер читает мой текст и говорит: «Мне здесь не нравится». Я спрашиваю «Почему?». Он объясняет, чего хочет, например чтобы герой сделал что-то лихое, но это «что-то» не совпадает с моими ценностями. Я не хочу создавать материал, в котором будут такие события, призывы к определённым действиям, пропаганда или плохой пример. В таком случае я имею право отказаться от работы, а продюсер имеет право мне не заплатить.

С рекламой так же: если мне платят за интеграцию, в которой грубость, непотребство или что-то противозаконное, я откажусь. Для меня ценность контента выше, чем деньги, которые я получу.

Как вы понимаете, зайдёт зрителю текст или нет?

Я не понимаю, зайдёт или не зайдёт. Вижу это только тогда, когда прихожу в зал. В этом уникальность моей формы творчества: я пишу не для бумаги, а для зала. Я выхожу на сцену — есть я, зритель и текст.

Если я читаю шутку и никто не смеётся, значит, шутка плохая. Это больно, но это правда. Если читаю грустную вещь, а у людей нет слёз на глазах, это тоже видно. У меня пока не было такого, чтобы я сказал что-то смешное, а люди вообще не посмеялись, или сказал грустное — и люди не опечалились.

Бывает так, что люди уходят с чтений — таких пока немного, и это нормально. Но всегда есть те, кому очень понравилось. Я ориентируюсь на них.

В работе над текстом вы ориентируетесь на реакцию зрителей. Получается, реакция аудитории влияет на то, что вы будете писать дальше?

Реакция зрителей не влияет на то, что я пишу. Мне радостно, что есть люди, которым нравится то, что я делаю. Но если бы однажды весь зал встал и ушёл, я ничего бы не поменял, потому что уже сделал всё, что мог. Творчество так не работает.

Не было такого, чтобы я думал: «Люди вот над этим смеются — буду делать больше таких шуток» или «Эта трагическая тема отзывается — буду её копать».

Я пишу то, что мне нравится, — так было и так будет. Не потому, что я гордый, а потому, что, как ни старайся, лучше, чем есть, не напишешь.

Какие страхи у вас были в работе и что помогло от них избавиться?

Я боялся выступать в полупустом зале, а побороть этот страх мне помогла пандемия. Во время ковидных ограничений я выступал в залах, где по закону могла сидеть только четверть людей. И понял, что готов к безвестности.

Один раз я столкнулся со страхом чистого листа, и оказалось, что бояться там нечего. Чтобы его побороть, нужно просто начать: я что-то придумываю — и потихоньку всё получается. Нет никакого секрета. Просто беру и придумываю.

Вы говорите, что нужно «взять и придумать», но это тоже навык. Как его развивать?

Есть два простых способа развивать воображение. Их больше, но эти — мои любимые.

Первый — придумать три альтернативные концовки любого кино. Это может быть любимый фильм или только что увиденный, играть можно одному или с компанией. Просто пробуем представить, какие ещё могут быть финалы.

Второй — посмотреть на незнакомого человека, проанализировать его поведение и внешний вид и пофантазировать: кто он, откуда пришёл и куда едет, где он учится, работает, живёт, какие мысли занимают его голову.

Воображение — это тоже мышца: его можно и нужно тренировать.

Воображение — это тоже мышца, его можно и нужно тренировать

Как вы работаете с ошибками и слабыми местами в своих текстах?

Я — перфекционист наоборот: халтурщик и недодельщик. Мне лень искать ошибки и перепроверять, поэтому я нанял команду перфекционистов, которые делают это вместо меня.

Ошибки в моих текстах стандартные: например, повторы однокоренных слов, потому что я очень быстро пишу. Но редактор их найдёт и сообщит.

Работа редактора очень полезна: невозможно одновременно быть и редактором, и создателем текста. Если бы я был редактором чужого текста, я не пропустил бы ошибок, которые допускаю сам.

Расскажите про факапы. Какими они были и как вы с ними справились?

Вспомнился такой факап: я был редактором журнала «Интербизнес», сделал интервью на обложку с известным футболистом, и обложка вышла с ошибкой в его фамилии. Такое ощущение, что в работе над тем номером все смотрели не туда: ошибку в фамилии пропустил не только я, но и корректор, дизайнер, верстальщик.

Вырулил просто: позвонил футболисту и сказал: «Я идиот, облажался». Он ответил: «Ничего страшного, будет коллекционная обложка». У футболиста было хорошее чувство юмора, и он не обиделся на мой косяк.

Как не катастрофизировать, если ошибся?

Чтобы справиться с факапом, нужно в первую очередь оценить масштаб ответственности. Я из семьи врачей. Когда ошибается врач, человек иногда погибает — и это необратимо. Хотя даже с этим люди справляются. У любого врача, который занимается серьёзным делом, есть своё кладбище ошибок.

Если никто не умер и не пострадал и я понимаю, что через 10 лет вспомню об этом факапе разве что с лёгкой усмешкой, — дальше о нём и думать не стоит. Я исправляю то, что могу, и двигаюсь дальше.

Люди часто боятся не последствий, а своих представлений о них. Есть непоправимые вещи, но с точки зрения Вселенной большинство ошибок — ерунда, и люди как-то с этим дальше живут.

Вы говорите, что нужно уметь себя продавать. Как это сделать?

Чтобы продать себя, я формирую у собеседника представление, что со мной он что-то получит и чего-то достигнет. Это обмен его ресурсов на мои: он платит, тратит время, доверяет задачу. Если он увидит во мне достаточную ценность, он заплатит хорошие деньги.

В своей работе автора текста и чтеца я продаю себя зрителю. Если зритель пришёл на концерт или купил книжку — обмен состоялся, я успешно себя продал. Если он получил эмоцию, значит, сделка честная. В работе лектора я делюсь знаниями, и если они полезны, то сделка, опять же, честная.

Чтобы продать себя, важно подсветить свои сильные стороны и выделить то, в чём человек особенно хорош. Как понять, какие это стороны?

Например, моя сильная сторона — находить общий язык с людьми, завлекать их и удерживать внимание. По совместительству это то же, за что мне готовы платить. Здорово, когда за сильную сторону платят деньгами, но так бывает не всегда. Например, санитарке операционного блока могут платить благодарностью пациенты больницы. Это тоже валюта. И иногда более ценная, чем деньги.

Что думаете о кликбейте?

Заголовок нужен для того, чтобы человек прочёл статью, он должен приглашать кликнуть. Например, я могу написать: «Реал вчера проиграл Манчестеру». Читатель подумает: «И чё?» — и пойдёт листать дальше. Это плохой заголовок. А вот хороший: «Реал вчера позорно проиграл Манчестеру, упустив кучу голевых моментов…» Читатель подумает: «Каких таких моментов?!» — и провалится в текст. А мне это и надо.

В самом по себе кликбейте нет ничего предосудительного. Посмотрите на «Коммерсантъ»: они каждый день делают кликбейт, просто это кликбейт для интеллектуалов.

Проблемы возникают в двух случаях: когда заголовок интереснее, чем новость, к которой он ведёт, либо когда в заголовке наврали. Если заголовок честный, он может быть сколь угодно кликбейтным — а насколько он будет кликбейтным, зависит от аудитории, которая читает издание.

Есть мнение, что современные люди перестали воспринимать длинные тексты и им нужны только короткие форматы. Что вы об этом думаете?

Люди действительно стали меньше читать длинные тексты, но это касается не всех. Люди разные: кто-то готов слушать или смотреть два, три, а то и четыре часа. Этих людей не становится меньше, но у них становится меньше времени, и ценность их времени только растёт, а удержать их внимание становится всё труднее.

Мир переходит к коротким форматам. Я принимаю это как данность и делаю короткие тексты. Конечно, я продолжаю писать рассказы для людей, которые придут в театр и будут слушать 20−30 минут, а пьесу так вообще три часа. Но я также понимаю, как важно публиковать куски рассказов: короткие истории, которые зацепят и вызовут первичный интерес.

Мне нравятся короткие вещи. Я изначально писал короткие рассказы — я называю их «квантовые истории», когда рассказ разделён на много маленьких зарисовок. Я заточен под короткие форматы, поэтому мне не нужно перестраиваться.

Чем ты занималась до редактуры?

У меня был небольшой бизнес по продаже мебели. Хотела купить своему ребёнку симпатичный диван, а его не было в продаже. Обратилась к производителю напрямую, и мне ответили: «Девочка, мы работаем с предпринимателями, а ты кто?» Я попробовала их переубедить, нашла на форуме других мам, и фабрика согласилась продать 10 штук.

Дальше я решила заняться мебелью всерьёз: открыла ООО, затем выставочный зал, сняла склад, начала брать заказы, организовывать логистику и доставку. Бизнес расширяла неосознанно, без плана. Так, у меня была точка на севере города, но был спрос и в восточной части, потому открыла ещё одну на востоке. Потом приходили новые запросы: предложения открыться в торговом центре, просьбы других предпринимателей перепродавать товар. Я соглашалась, где казалось разумным.

Поначалу я не подозревала, сколько сложностей ждёт впереди. Как-то сняла новое помещение для склада и заказала туда фуру. Выяснился нюанс, который я по своей неопытности не учла: при въезде нужно дважды повернуть, а фура слишком длинная для такого манёвра. Пока все матерились, мы в спешке разгружали руками. После уже нанимала две газели, и мы с фуры перегружали всё на них.

Я жила в напряжении, не могла убрать руку с пульса. Сотрудники что-то не поделили и поцапались. Перевозчики что-то потеряли, а артикул перепутали. На заводе сделали правый угол вместо левого, а при перевозке его же и поломали. Курьер так вообще мог оставить коробки в разных квартирах. Деньги приходили — я хорошо зарабатывала, но при этом была в постоянном цейтноте, боялась звонков из-за регулярных внештатных ситуаций. Это выматывало.

Боялась звонков из-за постоянных внештатных ситуаций

Бизнес закрывала постепенно, от менее прибыльных точек к более прибыльным. Когда расторгли последний договор аренды, почувствовала невероятную свободу: хотелось петь, танцевать, я была самым счастливым человеком на свете. Все вокруг удивлялись и сочувствовали, полагая, что я огорчена, а я ощущала небывалую радость.

Из всех задач бизнеса мне по-настоящему нравилось лишь то, что связано с текстом и контентом: наполнять сайт, составлять объявления на Авито, делать инструкции для продавцов. Так я поняла, что хочу заниматься именно текстами, поэтому и пошла в Школу редакторов.

Как проходила учёба в Школе бюро? Что тебе дало обучение?

Учёба шла бодрым темпом, информации было прямо много. В школу я пришла с ощущением: «Я же получала пятёрки за сочинения, значит, писать умею». А когда услышала про структуру абзаца, передо мной будто портал открылся: очень много инсайтов.

Оценки я получала средние — баллов 60 из 100. Мне каждый раз казалось: сейчас возьмусь за ум, буду откладывать, перечитывать, проверять себя, готовиться к тестам. Но ни разу так не сделала, только планировала. Я не умею долго раздумывать и выбирать оптимальный вариант, мне нужно быстрее решить и посмотреть, что получится. Я пыталась с собой бороться, но это было бесполезно. Поэтому ожидаемо оказалась за чертой, и на вторую ступень меня не позвали. Было особенно обидно, когда в следующем потоке люди с такими же баллами прошли.

После этого начала искать работу. Портфолио как такового не было, разве что материалы, которые я делала для своего мебельного, — сайт, инструкции, обучение. Их и прикладывала. Тестовые я делала хорошо, и именно это в итоге помогло попасть в «Т-Бизнес секреты», а потом и в Школу Бизнеса.

Что такое Школа Бизнеса? Как ты туда попала?

Школа Бизнеса — это образовательный проект «Т-Бизнес секретов». «Т-Бизнес секреты» — это медиа «Т-Банка», которое иногда путают с «Т—Ж». Разница в том, что «Т—Ж» пишет для всех, а «Т-Бизнес секреты» — для предпринимателей, которые уже начали своё дело или только планируют.

Мы пишем пошаговые инструкции для начинающих предпринимателей, чтобы они могли решать конкретные проблемы: где найти деньги, как открыть ИП, как выбрать нишу и начать бизнес. Стараемся, чтобы курсы были максимально прикладными, чтобы люди зарабатывали и избегали ошибок.

До Школы Бизнеса я работала в «Т-Бизнес секретах» в разделе «Личный опыт», писала статьи о предпринимателях. Однажды мне предложили написать модуль для курса Школы Бизнеса. Меня добавили в чатик. Читая его, думала: «Зачем я сюда полезла? Тут умные люди такое обсуждают, а я даже не очень понимаю, о чём они говорят». Я написала шеф-редактору, что, наверное, погорячилась, и ничего не выйдет. Но уже главред сказала: «Вы попробуйте, не получится — так не получится». И мы начали работать.

После я перешла в Школу Бизнеса и осталась там.

Чем образовательный контент отличается от статьи?

В статье важно подать информацию логично и интересно. Нет задачи полностью раскрыть тему, главное, чтобы дочитали до конца.

У образовательного контента задача шире. Мало изложить, нужно убедиться, что информации достаточно, чтобы студент сразу сделал то, что изучил: составил отчёт о прибыли и убытках, проверил добросовестность франчайзера, открыл магазин на маркетплейсе. Поэтому команде проекта нужно глубоко погрузиться в тему, проанализировать её и определить, что важно для студента, как это подать понятно и не слишком занудно. Это другой уровень проработки материала.

В то же время мы не можем рассказать по заявленной теме вообще всё: у нас нет на это времени. В отличие от вуза, который может посвятить какому-нибудь аспекту полгода, у нас есть всего пара часов. Поэтому приходится выбирать, что объясняем, а что не включаем в программу. Прежде чем написать, мы должны разобраться, какой материал действительно нужен студенту и реально поможет, а какой — лишняя нагрузка.

Работа над курсом предполагает глубокий фактчек. Например, я говорю редактору: «Собери условия для сельских владельцев ПВЗ на разных площадках». А тот отвечает: «Я не могу, потому что у Ozon в открытом доступе есть вся информация, у „Яндекс Маркета“ — только общие положения, из которых множество исключений, а у Wildberries вообще ничего». И тогда приходится искать, спрашивать представителей маркетплейсов, доставать материалы, смотреть эфиры, где это упоминалось. В статье можно было бы не обращать на это внимания. В курсе — нельзя.

Ещё у развлекательного и образовательного контента разные цели. У статьи цель может быть хоть какая: рассказать историю, вызвать эмоции, заинтересовать темой. Основная цель курса — дать человеку алгоритм, по которому он сможет действовать: выполнить шаги А, Б, В и получить результат.

Как выглядит работа с экспертами?

В Школе Бизнеса мы делаем курсы только с экспертами. Если делаем курс про маркетплейсы, экспертами будут продавцы на маркетплейсах. В курсе про ПВЗ это владельцы ПВЗ; пишем про кафе — идём к владельцам кафе. Все курсы так устроены.

У нас есть база экспертов, которую мы передаём друг другу. Иногда ребята из «Т—Ж» могут поделиться контактами, или мы уже кого-то находим по рекомендациям, через внешние связи.

Обычно мы сначала выбираем тему курса, изучаем целевую аудиторию: кто эти люди, какие цели ставят, где у них болит, почему и что не получается, какие вопросы им нужно закрыть. Потом составляем структуру курса, обсуждаем её с экспертами.

Часто на один и тот же вопрос эксперты отвечают по-разному, потому что у каждого свой опыт — разные города, подходы и специфика бизнеса. Наша задача — собрать всё воедино, чтобы предпринимателю было понятно, как действовать.

Писать на бизнес-темы сложно, в них мало однозначности. Есть железные рекомендации: например, не открывать ПВЗ там, где собственник не согласует вывеску, потому что маркетплейс не разрешит работать без неё. А вот на вопрос: «Брать ли помещение побольше?» — нет правильного ответа.

В процессе работы над курсом редактор задаёт вопросы экспертам на созвонах и уточняет ответы в чатах. Из-за того, что эксперты люди занятые, согласования и уточнения могут затянуться на несколько месяцев. Мы относимся к этому с пониманием и уважением.

Бывает, на вопрос «А почему именно так?» эксперт отвечает «Потому что я так делаю». И всё, у него нет логичного обоснования. А студенту этого недостаточно, чтобы составить для себя план действий. Поэтому собираем фактуру, задаём уточняющие вопросы.

Мы не завязываем курс на одном человеке

Наши эксперты — действующие предприниматели, у них мало свободного времени. Они могут ответить ночью, могут не отвечать неделю, могут наговорить голосом, и мы всегда подстраиваемся. Я рада, что люди находят время, поэтому искренне их благодарю: «Спасибо, что вы уделяете нам время. Только вы знаете, как это делается. Если вам неудобно сегодня, то скажите, когда удобно. Хотите — пришлите войсы, мы всё сами расшифруем». Мы в Школе Бизнеса никогда не давим и не предъявляем претензий вроде «вы же обещали ответить, где ответ, когда напишете», — это тупиковый путь.

Как работать с замечаниями?

Новый курс всегда проверяют редактор, методист, старший редактор, главред Школы Бизнеса, иногда — главред или издатель «Т-Бизнес секретов». Их замечания помогают сделать продукт полезнее и понятнее. Все редакторы Школы Бизнеса готовы к правкам, и мы заранее закладываем время на отработку нескольких итераций текста.

В то же время у каждого члена команды есть право голоса: любые комментарии и правки обсуждаем. Когда я получаю замечания от главреда, с которыми не согласна, то всегда уточняю: «Смотри, ты здесь пишешь вот так, но я считаю, что так не надо делать, и вот почему». Может, у главреда будет контраргумент, которого я не вижу. А может, главред согласится, и останется мой вариант.

Есть люди, которым важно писать в своём стиле, чтобы читатели узнавали авторский слог, любимые обороты, интонации. И в некоторых медиа действительно часто можно узнать автора по тексту: по структуре абзацев, шуткам и драматургии.

У нас же авторского стиля нет. Если хотите развиваться как уникальный автор со своим узнаваемым языком, вам не к нам. У нас главное — это редполитика и редстандарты. Один курс пишут несколько редакторов, и текст должен читаться как единое целое.

Как учить других?

Главная цель обучения — дать рабочий алгоритм.

Мы понимаем, что справляемся, по глубине прохождения курса. Если студенты быстро бросают обучение или не доходят до практики, значит, материал или подачу нужно дорабатывать. Анализируем, на каком этапе получаем отказы, и думаем, как это пофиксить.

В обучающем материале должны быть иллюстрации, но не картинки ради картинки. Иллюстрация должна нести пользу, продолжать текст, а не дублировать его, быть информативной. Если в тексте описан алгоритм из пяти шагов, значит, нужно поставить схему-алгоритм, а не фотографию красивого офиса в тему для настроения. Способов иллюстрировать много: таблица, чек-лист, диаграмма или визуализация процесса. Нужно оценивать каждый раз, что будет понятнее: текст или иллюстрация.

Для курса важно удержать внимание студента. Статью можно прочитать за пять минут, а на курс может потребоваться два часа — эти два часа человек должен найти и захотеть потратить. Так что в курсе мы обязаны выбрать самое важное и тщательно проверить каждое слово, чтобы всё было точно. В то же время человек должен не заснуть от скуки. Значит, мы должны и развлекать, но не переусердствовать.

Когда ты нанимала редакторов в Школу Бизнеса, как оценивала тестовые задания и кандидатов?

Всё просто: мне нужно было найти те работы, которые соответствовали бы заданию, были написаны логично и в нашем ToV. К моему изумлению, таких тестовых оказалось очень мало — не больше 5−10% от общего числа.

Люди были очень разные: кто-то с огромным опытом, кто-то только курсы прошёл, кто из медиа, а кто вообще из другой сферы.

Меня поразило, что заявленный большой опыт не гарантирует качество тестового. Например, если человек окончил три ступени Школы бюро, я ожидаю увидеть блестящую работу, а вижу порой хаотичный набор слов.

Бывало, что приходили чересчур квалифицированные ребята, и я понимала, что их ожидания — быстрый рост внутри корпорации, например в качестве управленца. А это не соответствует нашей текущей задаче: найти человека, который готов работать над созданием конкретного курса.

Что посоветуешь тем, кто хочет работать над образовательным продуктом?

Внимательно прочитать тестовое и сделать то, что просят. Не стоит проявлять излишний креатив, например, предлагать интервью, если задание — написать урок для самостоятельного изучения. Самое остроумное интервью здесь окажется не к месту — будут оценивать в первую очередь то, насколько вы умеете выполнять задачу в поставленных рамках.

Изучить материалы компании или проекта в открытом доступе. Скорее всего, от вас будут ожидать, чтобы вы писали близко к их стилю и редполитике. Например, я получала тестовые в духе «хей йоу, пацаны, сыпьте сюды, я щас поясню за бизнес». Это может быть сколь угодно смешным, но нам такое категорически не подходит. У меня не было возможности выяснять, способен ли автор писать иначе, но я видела, что наши правила он либо не читал, либо не захотел под них подстроиться. Значит, он не командный игрок.

Написать сопроводительное человеческим языком. Не надо сложносочинённых оборотов или уверений в том, что вы с детства мечтали работать именно на этом проекте. Просто покажите, что читали требования к вакансии и подходите под них.

Спокойно относиться к отказам. Отказ не означает, что тестовое плохое. Может быть, наоборот, оно слишком хорошее, а вы чересчур компетентны для вакансии. Это может послужить причиной отказа.

Откликаться ещё раз, если важно попасть именно на этот проект. Было несколько человек, которые мне прислали два тестовых с разницей в месяц: мы проводили наём в два этапа. Я с большим уважением и вниманием читала вторые отклики. К сожалению, не смогла пригласить на собеседование, но именно этим авторам прислала подробную обратную связь, что именно подтянуть, чтобы в следующий раз получить офер.

Среди студентов Школы редакторов ты известна чувством юмора. Пробовала зарабатывать шутками?

Если не считать недавно созданный телеграм-канал на 18 подписчиков, то нет. Мне всегда говорили, что моё чувство юмора немного неуместное. Однажды я решила переключить тумблер на максимум: пошла в студию импровизации. Комедийная импровизация — это такой жанр, когда участники вообще не знают, что будет происходить на сцене. Ведущий говорит: нужно три человека. Участники выходят на сцену, зная только, какой формат будут играть. Из зала им говорят одно слово, например, «библиотека». И дают отбивку: «Раз, два, три, поехали!»

Поехали! Расскажи, как ты пришла в редактуру?

Я училась на факультете туризма, потом работала по контракту на пассажирских судах немецкой компании AIDA. Тогда моя жизнь выглядела так: меня возили по разным странам, кормили в четырёхзвёздочных ресторанах, устраивали вечеринки, развлекали, организовывали экскурсии, алкоголем отпаивали, работала 6 часов в день, иногда даже выходные случались. Выходные вообще редкость, обычно люди приезжали на 6 месяцев и работали каждый день, мне повезло. На моей работе они были.

После второго контракта я подумала: «Вдруг всё накроется с этими круизами?»

Начала искать запасной путь, шариться по онлайн-профессиям, проходить разные обучающие марафоны: на видеомонтажёра, СММ-щика, копирайтера. Поняла, что нужно делать, зарегистрировалась на бирже и заработала первую тысячу рублей на тексте. Это был успех.
Потом отходила ещё один контракт, и через две недели после моего возвращения начался ковидный локдаун.

Не жалеешь, что перестала ходить в море?

Я отходила четыре контракта, около двух лет. Это были яркие годы, я многое увидела. Сорок четыре страны! Ещё и зарплата в долларах и раз в пять выше средней по региону. Но в этой работе есть минусы.

Например, такой скользкий момент, о котором психологи нечасто говорят. На нашу кукуху влияет отсутствие человеческого общества, но слишком много людей тоже влияют губительно. В круизе каждую неделю сменяются четыре тысячи пассажиров, с которыми нужно общаться, когда они приходят в казино: здороваться, запоминать в лицо и по именам.

И коллеги, около тысячи человек, тоже меняются в середине контракта. За полгода я встречала примерно две тысячи новых коллег. Мне оказалось тяжело находиться среди такого количества людей, социальной батареи на всех не хватало. Но я определённо скучаю по той реальности, когда можно заснуть в одной стране и проснуться в другой.

Мы остановились на первой тысяче с биржи, что было дальше?

Самые первые проекты — 35 рублей за 1000 символов. Примерно за год я выросла до 500 рублей за 1000 символов. Долгое время так зарабатывала — на биржах. Но биржи — это костыльное решение. Нужно вкладывать время, силы, развивать свой профиль, а биржа в любой момент введёт новые алгоритмы, и рейтинг улетит вниз. А нехилый процент с заработанных денег биржа всё равно заберёт.

Биржи это костыльное решение

Гораздо надежнее собирать свою базу через личные контакты, но биржа не даёт обмениваться контактами с заказчиками.

В каких проектах ты работала до Школы редакторов?

До поступления в Школу редакторов у меня были постоянные проекты и биржа. На бирже меня нашёл Швейцарский институт Лозанны. С 2020 года я сотрудничаю с его российским филиалом. За это время с ещё одной девочкой мы подняли YouTube-канал с нуля до 5000 подписчиков.

Я писала тексты, а девочка озвучивала их, как говорящая голова. Поскольку это канал института, там никакого секса, наркотиков, рок-н-ролла, никаких упоминаний об алкоголе и новостных повесток. Только образовательный контент и вдохновляющие истории успеха каких-нибудь людей с непорочной репутацией.

Потом на меня как-то, не знаю как, вышли из Авто.ру и предложили писать статьи. Было очень неожиданно. Ведь я не то чтобы что-то знаю о машинах или автосфере, у меня даже прав нет, я тварь бесправная. Для них я писала о Правилах дорожного движения или о том, что покажет алкотестер, если выпить ящик безалкогольного пива.

Как узнала о Школе редакторов?

Наступил момент, когда я потерялась: что дальше, куда дальше? Дала себе паузу, пошла на курсы Максима Ильяхова. От него узнала про Школу редакторов. Посмотрела, подумала, что не к спеху, начну готовиться, читать книги из системных требований. И пока я читала книги, прилетела скидка на 8 марта — так я купила первую ступень. Но поступила всё равно почти через год.

Зачем ты пошла в Школу редакторов?

Из-за Максима Ильяхова: у него очень полезные курсы, но главное — он излагает умные мысли так, чтобы они отложились в голове. Одно дело сказать, мол, спи восемь часов в сутки, чтобы быть здоровой. Другое дело — постепенно подвести к этой мысли, чтобы человек сам её придумал и запомнил это. И он так умеет делать.

Я решила, что если курсы такие полезные, то Школа редакторов точно должна быть суперполезной. Увидела это как вариант продолжения карьеры.

Что запомнилось с первой ступени?

У нас было несколько запоминающихся моментов. Когда я писала курсовую, я устроила мета-ироничный парад прокрастинации в чате: писала каждый день новую причину, почему села за курсовую, но ничего не сделала. То резко увидела, что вся мята выросла, нужно её срочно
собрать, то друзья в кино позвали, то плохо сдала финальный тест по типографике… И так семь дней отмазок.

◀
▶

Ещё мы делали прикольный первоапрельский выпуск «Кто студента» в стихах в стиле Остера. Тогда главредила Маша Скударнова, она хотела сделать спецвыпуск к 1 апреля и кинула клич в чате. Я пооригинальничала, написала что-то в стихах, как Григорий Остер в своих «Вредных советах». Маша загорелась и отдала мне эту статью, а времени была всего неделя. Так вышла моя первая статья в «Кто студенте».

Запомнилось, как дважды участвовала в «Вызове главреда», к сожалению, неудачно. У меня есть опыт работы автором, но нет опыта управления своей редакцией. Я бы и ещё раз пошла на конкурс — если бы прошла, это был бы ценный опыт.

Две неудачи — и всё равно пошла бы снова?

Я смотрю на это с философской позиции. Считаю, что участвовать в конкурсах и готовить тестовые полезно для навыка. Когда откликаюсь на проект или вакансию, то вычёркиваю из своего графика время на отклик: написать сопроводительное письмо, составить портфолио из подходящих работ, заполнить анкету, сделать тестовое. Это время и усилия я беру из своей жизни и ставлю на кон. Выстрелит? Хорошо. Не выстрелит? Ладно, идём дальше.

А на второй ступени что запомнилось?

Первую неделю я порядочно продолбала, потому что ко мне приезжали девочки из моего потока. Они приехали ещё в начале января, и мы все январские каникулы тусили, как могли. В среду вечером мы были в спа-центре с кучей саун: напивчункались, наелись пиццы, наплавались. В четверг дедлайн, а я даже не приступала к заданию… Но всё закончилось хорошо.

Был момент, когда я думала: «Почему я вообще ещё не в академе?» У нас регион отключали от наземного электроснабжения, которое идёт через Литву. Это была запланированная акция. Городская инфраструктура выдержала, а наша деревенская — не очень. Была ранняя весна, на улице —10, а в посёлке всё на электричестве.
Если нет электричества, то нет отопления, нет воды, нет ничего. Электричество появилось только вечером среды, у меня оба задания были не готовы. И я не побежала делать задания, я побежала набирать воду и прогревать дом.

Как Школа редакторов сказалась на работе?

Бустанула в карьере: я нашла несколько хороших проектов, на которые до школы меня бы не взяли, потому что искали именно тех, кто учился в бюро.

Сейчас участвую в проектах, которые нашла после первой ступени школы. С одним редактором, Андреем Гореловым, я работаю уже над третьим проектом. Мы с ним отрабатывали проекты, на которых нужно пробовать выпускать контент и смотреть, даст ли это какие-то результаты. Был Сбер Мегамаркет и ещё один клиент под НДА, эти проекты свернули. А третий клиент — Авито, для них я всё ещё творю.

Другой редактор, с которым я работаю — Анигюль Голикова, она тоже училась в Школе редакторов.

Ещё устроилась в «Марквиз». Это проект, который Лена Микова принесла в наш школьный чат, когда я училась на второй ступени. Я написала им и уже полгода там работаю. Редактором там Катя Шмаленюк, тоже выпускница бюро.

Как ты выбираешь людей, с которыми работаешь?

Моё придолбашное чувство юмора — это такая лакмусовая бумажка, которая показывает, сможет ли человек со мной взаимодействовать на долгосрочной основе.

В Школе редакторов максимальная концентрация таких людей, которые не то что могут со мной взаимодействовать на долгосрочной основе, они будут этому рады. И вообще — в профессии редакторов, диджитал-специалистов таких очень много.

Здесь все такие же долбанутые, как я

Все люди, с которыми я сейчас работаю, рады моим шуткам. Они наставляют кучу позитивных реакций, когда я бесоёблю в общих чатах. И никто меня не осуждает, никто ниоткуда не прогоняет. Там, где главред или HR удалённого проекта скажут, мол, ваши шутки неуместны, давайте вы немножко свернётесь — редакторы из школы посмеются. Здесь все такие же долбанутые, как я.

Почему у многих редакторов «придолбашное» чувство юмора, как считаешь?

По поводу чувства юмора, я поддерживаю теорию Дробышевского.

Дробышевский рассказывает, что чем жизнь тяжелее, сложнее, тем лучше у людей развито чувство юмора. Он ездил в экспедицию к бушменам в Африку. Это кочевые племена: там люди в день съели одного воробья на четверых, попили два глотка грунтовой воды прямо из лужи — и уже счастливы. И они ржут целый день, везде находят над чем поржать. Из-за того, что у них тяжёлая жизнь, их мозг быстрее обрабатывает информацию, а шутки
получаются смешными для всех.

Я подозреваю, что у нас такие юморные люди в редактуре, потому что редактура — это нифига не просто. Редактура предполагает фриланс, который сложнее и нестабильнее, чем обычное трудоустройство. Возможно, имеют значение какие-то творческие порывы, которые сложно реализовать. Возможно, ещё какие-то сложности, у каждого свои, которые заставляют увидеть что-то смешное в несмешных ситуациях.

А есть какие-то правила редактуры шуток?

Универсальных правил нет, есть универсальный совет: если хотите узнать, зайдёт шутка или нет,
попробуйте. Просто попробуйте.

Есть книга про стендап-комедию, «Stand Up. Библия комедии» стендап-комика Джуди Картер. Она рассказывает, как вообще шутить, как шутить со сцены, как стать стендап-комиком. Она советует, например, как можно чаще пытаться рассмешить людей вокруг себя. И когда это удаётся, нужно остановиться и подумать, а что такого их зацепило в этой шутке, что они все поржали.

Хотите знать, зайдёт ли шутка — просто попробуйте

Главная мысль всей книги, что чувство юмора — это мышца, её можно накачать и развить. Это набор нейронов, которые друг с другом должны сконнектиться в определённой последовательности. Надо этому уделять внимание, и всё получится.

Так что ржите, юморите, не унывайте. Юмор всегда уместен. Даже если вам говорят, что он неуместен — он уместен. Даже на похоронах.

Таймкоды:

00:00 Как появилась идея открыть школу?
08:20 Почему именно школа, а не стажировки?
11:25 Концепт школы родился сразу?
13:09 О каких очных курсах преподаватели говорят в своих лекциях? Раньше школа была очная?
15:02 Как выбирали преподавателей для школы?
21:43 Как появились Школа редакторов и Школа менеджеров?
25:56 Каково Артёму быть арт-директором на третьей ступени?
28:32 Книжка-разговорник английского языка
28:53 Что можешь посоветовать тем, кто хочет попасть к тебе на третьей ступени?
34:21 Проект на третьей ступени должен быть коммерчески выгоден?
35:26 Некоторые выпускники дают совет брать отпуск на третью ступень. Что ты об этом думаешь?
36:15 Принцип ресурса. Ищите баланс
37:01 О том, почему третья ступень сложная
40:49 Будут ли какие-нибудь обновления в школе?

Как ты попала в епархию?

Я не помню себя неверующей. Храм, службы, паломничества — обычная церковная семья. Когда мне было 13 лет, моя семья обратилась к настоятелю храма: мы хотели, чтобы иеромонах Гурий Фёдоров стал нашим духовником.

Духовник — это священник, который становится духовным наставником человека. Его советы важно слушать, ведь Господь наставляет его. Иногда духовник говорит мягко, а иногда прямо указывает, что нужно сделать. Это большая ответственность и серьёзная работа, за которую не платят. Обычно многие просто ходят в храм, исповедуются и причащаются у кого придётся. Это как в поликлинике: сегодня один терапевт, завтра другой. Духовник же ведёт человека годами и знает его душу, как семейный врач историю болезни. Потому рекомендации духовника куда более точные, чем рекомендации чужого священника, который видит вас первый раз в жизни.

В 2011 году случилась редчайшая история: нашего духовника повысили, он стал епископом и должен был ехать на Дальний Восток, где никогда не был — из Центральной России он почти не выезжал.

И вот он уезжает в епархию, которой ещё нет: огромная малозаселённая территория, до людей никому нет дела, тайга. Но туда приезжает епископ, значит, всё может измениться.

Мы с мамой, с одной стороны, порадовались, что наш духовник стал епископом. А с другой, расстроились, так как он уезжает за семь часовых поясов, и мы точно будем реже общаться. Для моей мамы это был удар. Она привыкла исповедоваться у него, а теперь как без него всё будет? Я же подумывала поехать с ним.

Как-то после ночной службы мы ехали с мамой в машине, и я прошептала ей: «Я бы поехала». Мама ответила: «Скажи ему — ему будет приятно». А я не хотела говорить — какой смысл? Я точно знала, что всё равно не поеду, и не хотела бросать слов на ветер. Мама настаивала: «Скажи, скажи, скажи». Ну, я и сказала, а Владыка ответил, что если мы хотим отправиться с ним, то нужно попросить благословения у старца. Так мы поехали к духовнику Владыки в Троице-Сергиевой Лавре старцу Науму (Байбородину), и тот нас благословил.

Спустя несколько месяцев мы приехали в Арсеньев: я, мама, монахини и другие люди. Там не было ни епархии, ни центра, ни мероприятий. За почти 10 лет мы построили огромный кирпичный духовно-просветительский центр.

Как ты стала пресс-секретарём?

Когда я приехала в епархию, то поняла: нужен человек, который будет рассказывать другим, что же происходит.

Это огромная территория, и в каждом городе или селе что-то происходит. Здесь освятили новый храм, там провели конкурс детских рисунков, а тут священник помогает подросткам, оставшимся без попечения родителей. Каждое из этих событий заслуживает, чтобы про него рассказали.

Я решила стать человеком, который будет рассказывать другим о происходящем: начала писать новости, снимать, договариваться со СМИ, чтобы ставили сюжеты и статьи о нашей деятельности. Я всегда хотела служить, хотела сделать что-то для Вечности, помочь людям. Это мой главный мотив.

Всегда хотела служить, хотела сделать что-то для Вечности

Например, в епархии есть отец Андрей Кузнецов. Сёл в епархии много, а священников мало, поэтому один священник часто служит сразу в нескольких сёлах. У отца Андрея таких сёл 9. Там много небогатых и неблагополучных семей с детьми. Отец Андрей покупает для детей одежду, собирает деньги, водит их на кружки и на каток, воспитывает. Я поехала к нему с камерой, сняла репортаж для телеканала «Союз»: хотела это показать другим, иначе никто бы не узнал.

Как выглядела твоя работа в епархии?

Я писала тексты, снимала, монтировала, выкладывала на YouTube, договаривалась с местными СМИ, чтобы они ставили новости. Увидела новостного фотографа на мероприятии — подошла: «Вы откуда? Дайте контакт, будем работать». Так собирала знакомства, потом новостникам писала: у нас мероприятие, приходите, снимайте. Мы всегда старались придумывать события, которые интересны и православным, и всем остальным. Журналисты их с удовольствием посещали и потом рассказывали о нас в своих СМИ.

Мы проводили ярмарки, Сретенский бал, конкурсы «Лира Добра» и «Герои Отечества». Я писала положения о конкурсах, новости, отбирала работы, ездила в школы, договаривалась с администрациями. Там сначала смотрели странно: «Как это — конкурс у главы епархии? А что такое вообще епархия?». А потом понимали: тема про русскую культуру, литературу, им это ясно и близко, так как это наш общий фундамент.

Как ты училась редактуре?

У меня два высших образования — журфак РГГУ и богословско-миссионерский факультет Алма-Атинской духовной семинарии. Я люблю слово и всегда хотела стать миссионером, ведь журналистика — это умение работать со словом, а миссионер как раз словом и проповедует.

Мне нравилось писать, рассказывать, доносить смыслы. Когда поступила в РГГУ, начала читать советы Максима Ильяхова и платную рассылку Ирины Ильяховой.

В основном училась редактуре на практике. Жили мы бедно, епархия не могла мне много платить, поэтому я фрилансила, чтобы зарабатывать хоть какие-то деньги. Так устроилась в Level One. Поначалу серьёзно ошибалась, получала немало замечаний, сидела разбиралась: почему вот так плохо, а надо эдак.

Продолжая работать в епархии, я закончила сотрудничество с Level One и устроилась в бренд-медиа компании «Посифлора». Редакцией тогда руководила Ирина Ильяхова. Я сделала тестовое, прошла отбор и проработала там два года. В «Посифлоре» был принцип: сколько задач взяли — за столько и отвечаете. Это отличная школа: если взяли задачу — делайте; не справились — значит, взяли на себя лишнее, и нужно разобраться, как оценивать время на задачу.

Ещё один важный урок я получила уже в епархии: не надо предлагать то, что не смогу сделать сама. Когда я только приехала в епархию, ещё не знала, что инициатива наказуема, и предложила сделать фотоконкурс с выставкой «Свет Рождества». Просто предложила: вдохновилась, вдохновила всех и пошла дальше по своим делам. Прошло время, епископ спросил: «А что с выставкой?». А я искренне: «В смысле? А что?» Я думала, что я вот предложила, а дальше оно само как-то. А епископ ответил, что раз это моя идея, то мне и делать.

Если бы я заранее сообразила, что это конкурс на новогодние праздники и что я каждый год вместо отдыха буду орать и организовывать всех и всё вокруг, может, и не предложила бы. С тех пор, перед тем как за что-то взяться, думаю: смогу ли именно я это сделать? Не кто-то абстрактный, а я, моя голова и мои руки. Сейчас в «Рыбе» я также не предлагаю то, что не готова при случае взять целиком на себя. Это очень хреновый вайб — сказать: «Давайте сделаем то и это», — а потом хлоп — и устраниться. Нет. Если предложила — тащи.

Расскажи, что ты делала для епархии в рамках спецпроектов?

Самое главное, чем я занималась в епархии, — это конкурсы и большие социальные проекты. Причём ничего похожего там раньше не было. Мы туда приехали, а вокруг тайга, сёла, люди живут своей жизнью. Мы очень хотели поделиться с жителями Приморья теми сокровищами русской культуры, истории и литературы, к которым мы привыкли в Центральной России.

Один из первых проектов, «Лира Добра», возник от моей любви к Пушкину. Было две номинации: поэзия и проза. Я сделала положение, написала новость на сайте епархии, разослала в школы и администрации, и оказалось, что отклик есть: учителя звонили, присылали заявки, а дети приходили выступать.

Со временем «Лира Добра» перестала быть одним мероприятием и стала системой. Она проходит сразу в нескольких муниципальных округах. Например, в 2025 году в этом конкурсе участвовали около 250 человек.

Конкурс «Герои отечества» придумали ещё до СВО. Идея в том, чтобы показать, что каждый человек в своей обычной жизни может быть героем. Герой — это и учитель, и композитор, и врач, и Антон Чехов, и земляк-приморец. Так, у нас был год, посвящённый людям искусства. Мы говорили о Дмитрии Шостаковиче, Андрее Рублёве, Николае Пирогове, который придумал систему сортировки раненых и спас огромное количество жизней.

Герой — это человек, который живёт не только для себя. Если Константин Симонов писал стихи, которые поднимали дух в окопах, разве он не герой? Если Дмитрий Шостакович создавал Седьмую симфонию в блокадном Ленинграде, разве это не подвиг? Если святой Андрей Рублёв писал иконы, которые до сих пор вдохновляют людей, разве это не свидетельство его служения?

«Ярмарка хоров» — это конкурс, который епархия проводит уже 10 лет. Приезжают хоры отовсюду: из Приморья, Еврейской автономной области, Хабаровска. И всё это надо организовать: привезти людей, поселить, договориться с администрацией города Арсеньева, чтобы они предоставили площадку для выступления, напечатать дипломы.

На один этот конкурс нужен был миллион рублей. Сейчас, наверное, больше. Денег не было, но конкурс должен был жить и проводиться ежегодно. Одно время мы подавали заявки на православные гранты, а потом человек, который занимался заявками, ушёл. Мне пришлось разбираться с грантами с нуля. Я во Владивостоке зашла на мероприятие по президентским грантам, послушала и подумала: а почему нет? С этого начался мой первый большой грант.

Мы всегда старались проводить такие мероприятия, которые были бы интересны и верующим, и далёким от Церкви — красиво одеться, выйти на сцену, посмотреть выставку или потанцевать хочется всем. Так и появился Сретенский бал для молодёжи. Договаривались со школами, с администрациями. Нам польза — в городе жизнь, им польза — поставить бал в отчёт как культурное молодёжное воспитательное мероприятие, которое будет радовать людей.

Проектов было очень много. Квесты по русской письменности, конкурсы о героях, уроки «Дальневосточные страницы Великой Отечественной войны», где рассказываем школьникам, какой вклад Дальневосточный регион внёс в победу нашего народа в войне. Об этом редко говорят в школах. А это важно, так как даёт школьникам чувство сопричастности. Великие исторические события страны происходили не только где-то за семь тысяч километров, но и здесь, на их родной земле.

Мы всегда старались поделиться с жителями Приморья тем, что нам очень дорого, — сокровищами русской истории, культуры, литературы. Ведь в основе всего этого, в основе русского культурного кода — православие.

За конкурсами стоит огромная работа по организации. Например, если под грант нужно много мероприятий в разных населённых пунктах, значит, едем в сёла, проводим маленькие мастер-классы, встречи, концерты, чтобы охватить как можно больше людей. Кто-то думает: «Один конкурс провели, и ладно». Нет, с грантом так не получится. Нужно, чтобы начинание жило 9 месяцев подряд. Поэтому мы придумывали целую систему мероприятий вокруг большого события.

Конечно, были проекты, которые совершенно не вписывались в обычные обязанности пресс-секретаря. Например, мы помогали пострадавшим от тайфуна «Лайонрок» в 2016 году. Накрыло так, что до сих пор вспоминать тяжело, не было ничего подобного за 10 лет моей жизни там.

Патриархия прислала нам деньги для помощи пострадавшим. Мы закупали всё, что нужно людям, — тепловые пушки, холодильники, технику, и ездили по сёлам, развозили. Важно было показать людям, что про них не забыли, что кто-то приехал им помочь.

Как ты понимала, что тема проекта заинтересует?

Надо смотреть на людей — не в Excel, а глазами. В епархии у нас всё было офлайн, и я анализировала, человек слушает и кивает или в телефон лезет и скучает, это бесценная обратная связь. Соответственно, если пришло мало людей, значит, и тема не заинтересовала.

Мы делали проекты, которые людям действительно помогали жить лучше. В Приморье есть ощущение оторванности от России. Люди здесь годами копят, чтобы поехать «на Запад» — в Москву. Фотографируются на Красной площади и потом ставят это фото на видное место, так как для них важно чувствовать свою связь с Центральной Россией. Потому что это мечта, а не просто поездка.

И мы всё время думали: как дать им это чувство связи, близости, принадлежности? Конкурсы, хоры, встречи, школьные проекты — мы старались приблизить культуру, историю, показать людям, что они не брошены. И если проект это делает — он живёт.

Как не делать проекты в стол?

Лучший способ не делать проекты в стол — когда в стол их делать буквально нельзя. У нас не было ситуации «ну, давайте попробуем, если не получится — и ладно». Был огромный культурный центр — кирпичный, стены полтора метра толщиной, и его нужно было отапливать. А в Приморье зимой минус 35, там просто промерзает всё насквозь. Если не отапливать, то здание замёрзнет и придёт в негодность. Да и нам стало бы негде жить.

Ситуация такая: либо я пишу грант так, чтобы нам дали деньги, либо центр заледенеет. И это не метафора, потому что у нас не было денег на отопление. Грант на Дальневосточную ярмарку русской культуры мы придумали, чтобы выжить, и его нужно было выиграть кровь из носу.

Либо я пишу грант так, чтобы нам дали деньги, либо центр заледенеет

У нас в епархии всё начиналось с того, что мы понимали: людям надо. Не в теории, а в жизни. Например, когда мы делали культурные проекты, мы видели, что люди на Дальнем Востоке оторваны от большой русской культуры. У них нет возможности поехать в Центральную Россию, нет этого ощущения сопричастности. И проекты становились способом вернуть им связь.

Мы старались создавать культурно-смысловое поле: через предметы быта, через русский народный костюм, через историю и литературу. Чтобы человек пришёл — и через красоту, фактуру, ткань, узоры почувствовал, что он часть большой традиции, большой культуры, которая у него есть по праву.

Мы полностью погрузились в обучение: смотрели вебинары Фонда президентских грантов, разбирали методички, учились, как правильно формулировать цели и задачи. Суть работы — показать проблему, описать её доказуемо, а потом составить цепочку из мероприятий: не одного события, а программы, которая длится месяцами. И к каждому пункту — как мы измеряем результат: сколько людей придёт, что им даст проект, какие будут качественные и количественные изменения.

Соцпроект не делается в одиночку. Он живёт только там, где есть поддержка людей. И когда всё складывается: проблема, программа, партнёры, ресурсы, — начинается сама работа.

Откуда ты брала волонтёров и как привлекала их?

Волонтёры нужны, потому что чисто физически одна я не могу всё делать. Возьмём, например, «Лиру Добра»: я веду мероприятие, и в этот же момент кто-то должен принимать людей на стойке регистрации, раздавать грамоты, помогать жюри.

У меня тогда уже были люди, которые помогали. Не штат, конечно, но были те, кто реально включался на добровольных началах. Например, однажды девушка пришла к Владыке на исповедь — а это редкая история, обычно к епископу попасть сложно, но у нас Владыка необычный: любой может прийти. И девушка хотела послужить. В итоге она расшифровывала мне проповеди, потому что нейросетей тогда не было, а на расшифровщиков не было денег. Она очень выручала.

Кроме неё, были волонтёры от «Молодой Гвардии», это такая молодёжная организация. Ребята приходили, помогали проводить конкурс, встречали участников — без них я бы просто не вывезла.

В 2021 году я решила вернуться из Арсеньевской епархии в Москву. Но я не могла бросить людей в Приморье. Поэтому перед отъездом нашла себе преемницу, передала ей все дела, и все эти духовно-просветительские и социальные проекты продолжаются до сего дня. И слава Богу! Если бы с моим отъездом всё, что я строила 10 лет, разрушилось, я бы не смогла спать спокойно.

В Приморье нас уважают, потому что видят, как мы живём. Видят, что мы пашем, чтобы людям было хорошо, что делаем нужные вещи, где школьники могут участвовать, и при этом никто не чувствует, что его туда тащат «ради веры» или чтобы промыть мозги. Люди включаются, потому что видят смысл: что это не ради галочки, не ради отчётов, а ради того, чтобы даже в село на 300 человек проник свет русской культуры, а вместе с ним — свет Христовой истины.

Люди включаются, потому что видят смысл

Расскажи о себе: как попала в UX-редактуру?

Я с детства была окружена словом и текстом. Мама и папа — художественные редакторы и переводчики, поэтому книги, журналы, обсуждения формулировок были моим фоном. Всегда много писала: школьная газета, дневники, литературные конкурсы — текст никогда не казался чем-то сложным. Слова у меня в крови — мне не нужно особо напрягаться, чтобы они выходили сразу живыми.

Я работала в поддержке пользователей «Рокетбанка», и у нас была фишка: мы отвечали без скриптов. Так я поняла, что если человеку нормально объяснять, он воспринимает иначе даже самую негативную ситуацию, например, заморозку денег при отзыве лицензии у банка-партнёра. Я писала так, что людям становилось легче, и они это ценили. Пару раз даже было такое, что человек извинялся за негатив в сторону поддержки. И я карьерно росла там, потому что умела отвечать не сухо, а с участием, юмором, теплом. Там я впервые ощутила силу душевного ответа — впоследствии это стало моей фишкой. Там, где мне подламывали крылья и просили утыкаться в талмуды редполитик и скриптов, я долго не оставалась.

Если человеку нормально объяснять, он иначе воспринимает

После «Рокетбанка» была поддержка в «Циане», потом — «Яндекс Драйв». Я научилась писать скрипты, ответы на вопросы, инструкции, немножко интерфейсных текстов. Последним перед «Билайном» был «Ситимобил», где я занималась базой знаний для поддержки: писала скрипты для операторов, статьи, которые помогают человеку в стрессовой ситуации, — оплату не списало, машина уехала, ребёнка забыли в такси. Эта работа близка по духу UX-редактуре, потому что там тоже важно говорить с человеком на языке заботы, предвосхищать его проблемы и глубоко закапываться в customer journey.

А потом «Ситимобил» обанкротился, и я накрутила себя: «Ну всё, пойду работать в „Пятёрочку“ кассиром». И именно тогда я узнала про UX-редактуру как профессию. Чем больше читала, тем яснее ловила мысль: «Вот это тема!» UX-редактура — это не «придумать текст», это вести человека по экрану так, чтобы ему было понятно и спокойно. Не давить ради продаж, не обманывать, не зачитывать инструкции как робот. И при этом есть ещё немного места позаигрывать со слогом — то есть сложилось бинго и моей эмпатии, и таланта.

И тогда я решила: всё, хочу туда, хочу быть UX-редактором, потому что это и текст, и эмпатия, и продукт — то, из чего я буквально состою.

Как устроилась в «Билайн»?

В «Билайн» я попала по рекомендации — не через вакансию. На тот момент там даже не было должности UX-редактора как полноценной роли. Меня оформили как что-то типа редактора карточек в маркетплейсе. Если не ошибаюсь, мои тогдашние официальные обязанности — описывать сим-карты, расставлять и подписывать картинки.

Нужно было «очеловечить» тексты в продукте. Первым, кто это увидел и протащил, был наш дизайн-директор Женя Филатов. Он хотел, чтобы в интерфейсах появился человеческий язык — не формальное «Уважаемый абонент…», а понятная речь — и защитил это решение перед верхами. Круто, когда инициатива заботы о тексте идёт не от существующей редакции или продакта, а от дизайн-лида — это означает, что и с ним, и с его командой получится крутой симбиоз.

Постепенно люди в компании увидели, что если переписать короткое сообщение понятным человеческим языком, пользователь меньше путается и меньше злится, а результата достигает быстрее. А если позаботиться и об изящности формулировки, то и сам радуешься тому, как зазвучал твой продукт.

Сначала я работала одна, потом появилась первая ставка именно UX-редактора. Потом — второй человек. Мы начали описывать процессы, встраиваться в продуктовые команды, подключаться к дизайн-системе. Стало понятно, что мы отвечаем не только за тексты, но и за интерфейсную коммуникацию, за опыт пользователя и за то, как приложение и сайт в целом разговаривают с человеком Мы стали создавать не только каскад продуманных и согласованных текстов, но и узнаваемый ToV.

Сейчас в «Билайне» уже не задают вопрос «зачем UX-редактор». Все знают: если в продукте есть экран — там должен быть редактор. И для меня это важный путь: от «оформлена как редактор карточек» до полноценной роли, команды и влияния на продукт. Кстати, сейчас я называюсь руководителем службы направления бла-бла-бла, звучит очень авторитетно, ха-ха.

Как выглядит работа UX-редактора?

UX-редактура — это искусство вживлять текст в продукт. Правда, самого текста в работе примерно пять процентов, потому что главное в UX-редактуре — выстроить правильный, удобный и понятный путь людей внутри продукта.

UX-редактор работает вместе с дизайнером и продактом с самого начала задачи. Вместе они решают, где что должно находиться, какие действия человек совершает и насколько этот путь действительно помогает ему, а не бизнесу. Потому что, понятное дело, будь воля бизнеса, каждое окно было бы в рекламе и баннерах. UX-редактор следит за гигиеной: на одном экране — одна мысль, без мешанины и навязчивых продаж.

В «Билайне» такого нет, но в идеале после первых прототипов команда идёт исследовать: смотрит айтрекинг, тепловые карты, проверяет, где взгляд человека останавливается, что вызывает непонимание. Если человек застревает на каком-то месте, значит, интерфейс сделан неочевидно, и редактор помогает это исправить.

Дальше делают интервью с пользователями: показывают на мгновение экран и спрашивают, что человек запомнил и что можно сделать на этом экране. Так проверяют, совпадает ли текст по смыслу с визуальным содержанием.

По сути, UX-редактура — это способ провести человека за руку через интерфейс, сделать так, чтобы он быстро и спокойно достиг своей цели.

UX-редактура — способ провести человека за руку через интерфейс

Что делает лид в компании?

Лид у нас — это играющий тренер. Я не только руковожу командой, но и сама пишу, когда нужно. Моя главная работа — построить систему так, чтобы редактор был не сторонним исполнителем, а полноценным участником работы над продуктом. Чтобы его звали не «после всего», а на встречи, где обсуждают макеты, этапы прохождения пользователя по интерфейсу и планы выпуска новой версии. Чтобы текст влиял на интерфейс заранее, а не появлялся в конце, когда уже всё готово и ничего изменить нельзя.

И ещё важный блок — продвижение UX-редактуры внутри компании. Нужно постоянно объяснять, зачем мы, почему нас надо звать вначале, почему тон важен, почему не надо ломать текст ради пикселя. Иногда это похоже на политические игры: где-то кого-то убедить, создать союз с дизайнером, грамотно аргументировать менеджеру продукта.

Лиду важно не только чтобы команда писала хорошие тексты, но и чтобы компания уже не могла без UX-редакторов. Не для того, чтобы нам платили зарплату (хотя и для этого тоже, хи-хи), а чтобы качество текста повышалось везде: «Билайн» — не один тариф, а куча сервисов и продуктов. У нас вот, например, есть облако — это прямо отдельное приложение, а ещё книги, музыка, и везде мы приходим и оказываем посильную помощь.

Как давно нанимаешь UX-редакторов?

Нанимаю я уже несколько лет подряд — примерно с того момента, как роль UX-редактора в «Билайне» стала полноценной, а не «один человек на все тексты». Первые наймы я делала сама, без HR-воронки: просто публиковала инфу в профильных чатах, звала людей поговорить, знакомилась, смотрела, как они себя ведут.

В сумме я наняла около 10 человек: фильтровала отклики, проводила собеседования, давала тестовые задания.

Как обычно проходит процесс найма нового сотрудника?

Есть два подхода к найму, которые я встречала: формальный и человеческий.

Формальный подход выглядит так: HR сначала фильтрует резюме, отдаёт подборку лучших, далее несколько собеседований, тестовое задание и финал. Проблема в том, что на первом фильтре часто теряются талантливые ребята. Начинающие UX-редакторы не умеют продавать себя в резюме, и воронка просто их не замечает.

Я же предпочитаю другой подход: публикую вакансию в профессиональных сообществах, приглашаю людей просто поговорить без экзамена, смотрю на человека, а не на идеальное резюме, даю тестовое, проверяю сама и стараюсь быстро принять решение. Если подходит — двигаемся дальше.

Совет кандидатам: не рассчитывайте только на HR. Если можете, идите к руководству напрямую. В UX-редактуре важны общение и эмпатия, поэтому первый контакт тоже должен быть живым.

По каким критериям оцениваешь сотрудника?

Если очень честно, я в первую очередь смотрю не на опыт, а на человека. Мне гораздо важнее, чтобы в глазах был огонёк, чтобы человек жил жизнь, а не сидел и надраивал до блеска портфолио. Человек с десятью кейсами может мне не подойти, если текст «мёртвый». Навыки — это надстройка. Любого можно научить Фигме, работе с дизайном, всяким методикам, но нельзя обучить теплоте и естественности языка — а они идут как раз от доброй и наполненной жизни, где есть хобби, друзья, какие-то цели и мечты.

Для меня важны четыре вещи:

Живость и «огонёк». Я смотрю в глаза и слушаю, как человек говорит, ведь UX-редактор должен уметь говорить просто. Если кандидат «сухой», «канцеляритный», говорит терминами, как робот, то наверняка в продукте мне с ним будет тяжело. Харизма, тёплая энергия, адекватное чувство юмора, умение быть собой для меня ключевые показатели.

Чувство языка. У нас в «Билайне» свободный, человеческий тон, мы не говорим в стиле «Уважаемые абоненты». Если человек пишет формально, чересчур литературно, я буду вносить сотни правок, пока не «расслаблю» стиль — и никому от этого не будет хорошо. Поэтому я сразу ищу тех, кто умеет писать разговорно, тепло, но при этом ясно и без сюсюканья.

Личностный баланс. UX-редактор должен быть эмпатичным. Но эмпатия бывает перегретой: человек не выдержит, если будет слишком переживать за каждую фразу. И наоборот: пофигист скатится в «и так сойдёт». Мне нужен баланс: человек, который умеет переживать, но не выгорает от критики каждого пуша, не растворяется в тревоге.

Минимальные зачатки продуктового мышления. Речь не о том, что нужно человека водить ко всем продактам и объяснять, что когда и как спрашивать. Я же говорю об интуиции, которая подсказывает, например, что здесь было бы неплохо откалиброваться с другой командой, а вот тут, кажется, что-то не продумано, надо разобраться. То бишь, общее понимание, что ваш текст может впоследствии повлиять на продукт — и что иногда надо даже бить тревогу. Ну и, соответственно, не стесняться сказать об этом.

Как зацепить работодателя своим резюме?

Моё субъективное мнение таково: резюме — это не то, чем цепляют. Я видела сотни резюме и могу сказать, что они редко могут прям поразить. В UX-редактуре цепляет именно контакт с человеком. Мне важно понять три вещи: кто вы как человек, зачем вам именно эта команда, есть ли у вас чувство языка. Но большинство резюме — это сухие списки: делал то, делал это. Они ничего не говорят про человека.

Я всегда говорю: не пытайтесь сделать идеальное резюме — сделайте честное. Тем более нельзя врать и преувеличивать: не надо писать, что вы были ведущим редактором, если были джуном. Не надо приукрашивать опыт. Фальш быстро чувствуется, и это хуже, чем отсутствие опыта. Мне проще взять честного новичка с огоньком, чем надутого профессионала на словах. Не полагайтесь на резюме как на основной инструмент.

Хотите зацепить — напишите лиду, подойдите на конференции и откликнитесь лично. Резюме — это приложение к вам; сначала идёт человек, потом резюме, не наоборот.

Сначала идёт человек, потом резюме, не наоборот

Как лучше писать отклик?

Отклик — это первое впечатление. И вот он должен быть живым, человеческим, с голосом. Самая большая ошибка — присылать сухие фразы: «Здравствуйте, интересуюсь вакансией. Резюме во вложении». Это ни о чём. Так пишет половина людей — и все сливаются в один серый шум.

Пишите настолько живо, насколько потом будете писать пользователю. Если человек в отклике скучный, я понимаю, что и в интерфейсе он будет писать скучно. А если начнёт с короткой живой фразы, мне уже интересно.

И важный момент, про который мало кто думает: оформление профиля в Телеграме. Если мне пишет @deadinside.jpeg, на аватарке мем, имени нет, мне, честно, не хочется даже начать разговор. UX-редактор работает с коммуникацией. Если соискатель не может представить себя, как он собирается крутиться во всех коммуникациях?

Нужно ли тестовое? Чем оно так полезно работодателю? Разве не достаточно предыдущих работ?

Тестовое нужно. Я в этом категорична.

Портфолио и красивые кейсы показывают прошлое, их можно «причесать», оставить только удачные моменты. Тестовое же показывает настоящее: как человек мыслит, как формулирует, как работает с задачей здесь и сейчас.

Я смотрю на несколько вещей:

Понимает ли задачи глазами пользователя. Неважно, отредактировал ли кнопку. Важно, понял ли, кто приходит на экран, с какой эмоцией и целью.

Умеет ли собрать фактуру. Задавал ли кандидат вопросы, искал детали — или просто придумал текст в вакууме.

Как пишет. Не грамотно ли, а жив ли текст: есть ли интонация, уважение к пользователю, простота без лишнего сюсюканья.

Как аргументирует. Если человек объясняет свои решения, даже спорные, — это плюс. Мне важнее понять, почему он так мыслит, чем получить идеальную фразу.

Как реагирует на обратную связь. Иногда я возвращаю тестовое с комментариями: «Попробуй по-другому», «А как решишь, если кнопка длинная?». И смотрю, как кандидат двигается дальше: зажимается или думает.

Сейчас многие компании переходят на вайтборд — даётся 30−60 минут, маленькая задача, которую человек с ходу решает и объясняет ход мыслей. Мне нравится такой формат: он честный и показывает естественный уровень кандидата без подготовки и домашних подсказок.

Вот как я оцениваю тестовое — это мой эксклюзив специально для «Кто студента».

В «Билайне» в тестовом кандидату нужно придумать, как в приложении подключить регулярные пожертвования зоопарку. При этом есть два ключевых момента, по которым видно, понимает человек, как устроен цифровой продукт, или нет.

Первый — выбор семейства животных, которым пользователь хочет помочь. Сильный кандидат не придумывает категории заново вроде «Когтисто-хвостатые» или «Мохнатые». Он идёт, открывает реальную карту вольеров зоопарка и понимает, что классификация уже существует. Значит, в интерфейсе надо просто показать выбор по вольерам — тигры, львы, парнокопытные. Это и есть логика UX: не выдумывать, а опираться на реальный опыт человека и на то, как устроен мир.

Второй — отключение подписки. Неопытный редактор просто пишет: «Вы всегда сможете подключить снова». А человек с продуктовым мышлением сначала думает, почему пользователь хочет отключить: может, не хватает денег, может, не понял, как работает подписка, или хочет тариф подешевле. Тогда делается развилка: предлагаем перейти на другой тариф или объясняем, что отправленные животному деньги не вернутся. Например, если человек оплатил 1 марта, а отменил 3 марта, зверёнок всё равно получит свою «капусту» до конца месяца.

Это задание не о красивых текстах. Оно показывает, умеет ли человек думать как редактор интерфейса — видеть логику, искать решения в реальности и помнить, что за цифрой всегда стоит живой пользователь.

Насколько важно портфолио? На что ты лично смотришь?

Портфолио важно — но не так, как думают многие. Это не конкурс красоты. Для меня портфолио — это повод для разговора.

Когда я открываю кейс, я сразу спрашиваю:

— Что именно вы сделали?

— Какие были вводные?

— Где было сложно?

— Сколько времени заняло?

— Что вы поменяли после обратной связи?

И вот в этот момент начинаются истории.

Но если человек начинает жаловаться на бывший проект, обесценивать команду или перекладывать ответственность — это для меня красный флаг. Мне важнее услышать, чему человек научился, а не кто там виноват.

Я особенно обращаю внимание на честность без глянца, на роль кандидата, где и что именно он делал, и на умение рассказывать о своей работе. Если человек может интересно провести меня через кейс, значит, он понимает, что делает. Хорошее портфолио — не то, где красиво свёрстано, а где видно человека, его путь и его поворотные точки роста.

Новичок в UX-редактуре хочет устроиться на позицию джуна к тебе в команду. Что ему делать?

Перво-наперво — написать мне. Серьёзно. Телеграм — открытый. Можно просто прийти и сказать: «Привет, я хочу в UX-редактуру, можно совет?». И мы хотя бы поговорим. Даже если нет вакансии, контакт остаётся — и потом многое решается очень быстро.

Второе — появляться в тусовке. На конференциях, митапах, лекциях… Онлайн — это не всё. В живом общении люди запоминаются гораздо сильнее. У меня были случаи, когда человек волонтёром помогал на мероприятии, просто протягивал кофе, общался — и через месяц уже был у нас на испытательном сроке. Это работает, потому что я вижу живого человека, его энергию, как он взаимодействует. А в UX-редактуре личность важнее портфолио на старте.

Третье — быть готовым к маленьким задачам, но с большой отдачей. Мы джунам даём не сразу редизайн приложения, а маленькие боевые задачи: пуши, баннер, лендинг, письмо. Но за 2−3 месяца джун, открытый к фидбеку, очень вырастает.

И важно не стесняться быть новичком. Я люблю людей, которые говорят честно: «Я мало умею, но очень хочу». Огонь внутри — вот что решает.

Важно не стесняться быть новичком

Какие навыки нужны UX-редактору в «Билайне»?

Владение Фигмой. Не просто «посмотреть макет», а уметь зайти в него с правами эдитора и аккуратно править текст прямо внутри. Это про бережность: чтобы не сломать ничего, не уехать вёрсткой, не сделать хуже. Всегда лучше самому примерить плоды своих размышлений и согласований UI, чем гонять всё через дизайнера.

Второе — чувство экрана. Текст в интерфейсе — это не статья. Он должен влезать, не рассыпаться, не превращаться в простыню. Я всегда говорю про маленькие экраны, условный iPhone 4S. Если туда помещается и выглядит нормально — значит, окей. Если нет — ищем решение. Надо понимать, как текст живёт на разных устройствах, и держать это в голове.

Третье — дизайн-система. Необязательно глубоко её понимать, но важно знать, какие есть компоненты, что можно менять, что нельзя. Иногда редактор может придумать красивую фразу, но она просто не ляжет в компонент, и всё посыпется. Тут нужно чувствовать грань: где можно предложить, а где стоит обсудить и найти вариант, который и живой, и не ломает UI, а где вообще лучше просто ничего не трогать.

И ещё — фактура. У нас нельзя «написать с потолка». UX-редактор идёт, спрашивает, уточняет у продакта или разработчика: «Что реально происходит? Какие сценарии? Где боль?», — чтобы текст был точным, а не красивой фантазией.

Если говорить про особые навыки для UX «Билайна» — будет про оптимизм и такую прости-Господи креативную искорку. У нас много заказчиков и согласований, а мы одни — поэтому нужен внутренний стержень. Чтобы делать с задором, нужно полистывать рилсы с мемами и быть в хорошем настроении. Тут надо сказать спасибо нашей дизайн-стае — хотя нагрузка большая и процессы не всегда гладкие, мне всё равно кажется, что мы в довольно санаторных условиях. Нас любят и прислушиваются, мы априори включены во все дизайн-активности. Но ставок к нам пока нет, к сожалению.

Как вы считаете, насколько сейчас нужны новички в сфере UX-редактуры?

Сейчас в UX-редактуру идёт очень много людей, и, честно, не всегда по «тем» причинам. Многие приходят, потому что им показалось: «О, классная профессия, модная, творческая, можно сидеть дома с ноутом и получать много». И вот такие быстро отсеиваются. Потому что UX-редактура — это не «красиво написать» и тем более не «быть креативным». Главное в UX-редактуре — любить пользователя, быть ответственным за каждое слово в интерфейсе.

Но если новичок правда влюблён в текст, у него горят глаза, он хочет делать понятнее, проще, человечнее — таким всегда найдётся место. Таких видно. Я готова с такими работать, учить, вкладываться. И многие лиды тоже. Мы все когда-то были джунами.

Конкуренция выросла, поэтому сейчас нельзя просто пройти курс по UX и положить резюме на hh.ru, это не даст результата. Нельзя ждать, нужно мелькать — это самый надёжный вариант. Был случай: девушка просто подошла ко мне после выступления, сказала пару слов — и всё. Спустя некоторое время появилась позиция, и первая мысль была: «А, вот та классная девчонка, я её помню». И это сработало.

В UX-редактуру надо идти по любви

Я уверена: джуны нужны, но мотивированные. Те, кто готов учиться в бою, честно принимать фидбек, пробовать, ошибаться и снова пробовать. Кому реально важно, чтобы пользователю было понятнее, — вот такие нужны. В UX-редактуру надо идти по любви, хотя это для любого дела верно.

Я верю в судьбу — если суждено, рано или поздно сложится. А понять, что суждено, можно по таланту и балдёжу. Вот если прям балдёж на душе от работы, тогда вакансия обязательно найдётся. А если так, ну вроде нормально, но как-то непонятно, — тогда и дорога будет затоптанная, пока не выйдете на другую, уже точно свою.

◀
▶